Иэн Бурума - Ёсико

В гостиницу «Ямато», как выяснилось, я пришел лишь затем, чтобы услышать от портье — Старины Чена, которого знал уже бог знает сколько лет, — что свободных номеров нет. Вестибюль отеля был заставлен чемоданами, ждущими отправки в Японию. Одзаки, хирург, которого я всегда ненавидел, отчаянно пытался организовать транспорт для себя и своей семьи. Он кричал на другого японца, какого-то чиновника, что он, Одзаки, является президентом Японско-маньчжурского общества дружбы и должен стоять в очереди первым. Оба замолчали, когда полковник Квантунской армии, растолкав их, приказал солдату грузить свои вещи в автомобиль, на который претендовал Одзаки. Посинев лицом и брызжа слюной, Одзаки начал выражать протест. Полковник, развернувшись кругом, заорал на него:

— Как ты смеешь, наглый ублюдок, говорить так с полковником Императорской Японской армии?!

Я решил, что пора уходить.

Разумнее всего мне показалось отправиться в киностудию, где я, по идее, наверняка встречу какие-нибудь дружелюбные лица. Сквер Великого единства кишел гражданскими японцами, которые тащили свои пожитки на тележках или на спине, и вся их толпа накатывала как прилив, волна за волной, в одну сторону — к железнодорожному вокзалу. Этим людям было бесполезно объяснять, что поездов уже не будет — по крайней мере, для них. Кто мне поверит? Иногда стараться выполнить невыполнимое лучше, чем не делать совсем ничего. Со стороны армейских казарм послышались яростные вопли автомобильных клаксонов. Толпа заволновалась, давая проход кортежу из армейских грузовиков и черных легковых машин, летевших в сторону вокзала. Нескольких человек чуть не сбили, и кортеж умчался, оставив нас чихать в клубах поднятой пыли. Какой-то старик грозил солдатам кулаком и кричал, что они позорят нацию. Лично я мог сказать то же самое задолго до столь позорного окончания нашей миссии в Китае.

Моя одежда, которую я не снимал еще с Шанхая, пропиталась потом и грязью. Я мечтал принять ванну. Киностудия, обычно полная гвалта, суеты, разряженных статистов, перебегающих из павильона в павильон, теперь казалась всеми покинутой. Двое нервного вида клерков пробежали по коридору, навьюченные сумками неведомо с чем. Я не встретил никого из тех, с кем был знаком, и уже собрался найти местечко, где можно было бы прилечь и отдохнуть, когда знакомый голос позвал меня по имени:

— Ну и дела! Да неужто сам Сато вернулся на отдых в старое гнездышко?

Амакасу — подтянутый, в своей обычной зеленой форме — держался явно по-дружески. Я редко видел, как он улыбается, и уж никак не ожидал, что он станет это делать в столь мрачное время. Все выглядело так, будто между нами ничего не произошло.

— Может, сходим на озеро, порыбачим? Ты как?

Он положил руку мне на спину и начал подталкивать к выходу. Я же был так поражен, что последовал его воле, покорный как дитя.

В лучах послеобеденного солнца Южное озеро выглядело безмятежным, как на китайской картине: белые цапли что-то выискивали в зарослях бамбука, волны мягко ласкали берег. Сжимая удочку в руках, Амакасу окинул одобрительным взглядом крыши в новоазиатском стиле, вздымавшиеся над деревьями парка, и произнес:

— Посмотри, Сато, как сияет солнце над нашим прекрасным городом — яркое, как судьба этой великой земли!

Я не совсем понимал, о чем он.

— Мы ведь оба любили эту страну, правда, Сато? Фабрики, шахты, железные дороги создавал Киси, и это были великие проекты — разумеется, необходимые для выживания нашей империи. Наша работа была иной — не так ли, Сато? — но ничуть не менее важной. Да, это так! Мне нравится думать, что наш с тобой вклад — это попытка зажечь улыбки на лицах людей Маньчжоу-го. И знаешь, Сато? Даже когда мы, японцы, исчезнем отсюда, эти улыбки останутся доказательством того, что я работал не зря.

У него клюнуло, и он плавно вытянул из воды округлую рыбу. Великолепный белый карп с красными пятнышками ярко блестел на солнце. Амакасу обернулся ко мне — наивный и радостный, как мальчишка.

Я встретился с ним мимоходом на следующий день после обеда. Даже не знаю, зачем я продолжал слоняться по этой пустынной студии. Но идти мне больше было некуда, и я искал хоть какого-то успокоения, навещая памятные места. Прогуливаясь по пустым павильонам, я узнавал куски старых декораций из первых фильмов Ри: интерьер поезда из «Свадебного экспресса», фасад буддистского храма из «Ночей Сучжоу». Я думал обо всех этих великих фильмах, о труде, вложенном в них японцами, китайцами, маньчжурами. Нет ничего чудеснее людей, совместно работающих над созданием чего-либо прекрасного. По крайней мере, здесь, на Маньчжурской киностудии, не существовало национальных различий — учитывался только талант. Обливаясь слезами, я в последний раз вошел в двери третьего павильона и свернул в небольшой коридор, ведущий к офису Амакасу. Вероятно, капитан услышал мои шаги. Улыбаясь, он вышел из комнаты и протянул мне ладонь для рукопожатия, как европеец. Я был удивлен, увидев его в полном обмундировании Общества согласия Маньчжоу-го с иероглифами «гармония пяти рас», вышитыми на лацканах. Форму эту он надевал только по официальным поводам. Мне она всегда казалась немного клоунской. Он пожал мне руку и сказал: