Иэн Бурума - Ёсико

Уснуть не получилось и на вторую ночь нашего путешествия — на пароме от Пусана до Симоносэки. [16] Симонос э ки — крупный порт на юго-западе японского о-ва Хонсю. 17 апреля 1895 г. в нем был подписан Симоносэкский договор, завершивший Японо-китайскую войну 1894–1895 гг. Мэнь Хуа — типичная красотка с севера, высокая, с кожей кремового оттенка и восхитительной родинкой на левой коленке, — делила каюту с Ри. Я был не прочь немного с нею позабавиться, но работа есть работа. Нельзя допустить, чтобы в этой поездке что-нибудь случилось. Как и Ёсико, Мэнь Хуа никогда раньше не бывала в Японии, но перспектива вскоре оказаться там вселяла в нее скорее мрачные предчувствия, нежели восторг, и в каюту она отправилась одна, а Ёсико все болтала и болтала на жуткой смеси китайского и японского, полная решимости не спать, пока не увидит первый из Японских островов. На рассвете нас окутало плотным туманом. Судовой гудок застонал, как раненый зверь. Ри прижалась носом к окну, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь густую серую мглу. Ничего. Тем не менее ровно в 7:30 утра женский голос в громкоговорителе объявил, что мы «прибываем на нашу любимую имперскую родину».

— По правому борту, — продолжал голос, — вы можете увидеть порт Симоносэки, до тысяча девятьсот четвертого года называвшийся Акамагасаки. Эти места славятся божественной красотой природы и напоминают о нашей великой национальной истории, о знаменитом сражении Гэндзи Минамото с родом Тайра в тысяча сто восемьдесят пятом году…

Голос все вещал в том же духе, и все мы повернули головы к правому борту, но в густом тумане, увы, не разглядели ни зги. В громкоговорителе заиграл национальный гимн, и все, включая китайцев и корейцев, вытянулись по стойке «смирно».

Лишь за несколько секунд до того, как судно бросило якорь, мы смогли разглядеть очертания города — хаотичную мешанину из пакгаузов, портовых кранов, складов. Не самый эффектный пейзаж для встречи, которой так ждала Ёсико. На борт судна с убийственно важным видом поднялась морская полиция. Поперек главного салона, рядом с трапом, протянули толстую черную веревку и поставили стол, за который уселся маленький толстяк с усиками а-ля Чарли Чаплин; за его спиной встал помощник, в чьи обязанности входило дышать на печати перед тем, как передавать их усатому, который затем прикладывал их к документам после долгого и внимательного изучения. Как я ненавижу этот официозный пафос, присущий моим соотечественникам! Гражданам Японии приказали выстроиться в очередь перед черной веревкой, иностранцы должны были стоять за ней. Ри бросилась в очередь первой. И я заметил, в каком замешательстве поглядела ей вслед Мэнь Хуа. Словно впервые осознала, что Ри была чистокровной японкой, а вовсе не полукровкой, как подозревали во многих маньчжурских киностудиях. Паспорт Ри надлежащим образом проштамповали. Она повернулась к Мэнь Хуа и по-китайски сказала, что будет ждать ее в зале таможни. Чиновник, вдруг заподозрив что-то, приказал ей вернуться. Внимательно и с отвращением оглядев ее, он пролаял:

— Так вы японка или нет?!

Ри утвердительно кивнула и уставилась глазами в пол.

— Тогда что вы здесь делаете в этих нелепых китайсках тряпках? Вам стыдно должно быть, а вы еще и бубните что-то на этом чертовом языке! Или вы не понимаете, что мы — люди первого сорта?!

Я попытался вмешаться и объяснить чиновнику как можно тактичнее, что она знаменитая кинозвезда и едет в Токио на празднование Дней Маньчжоу-го-японской дружбы. Это его никак не впечатлило, и он приказал мне не лезть не в свое дело. Поскольку благоразумие в его случае не работало, мне пришлось сообщить ему о моих связях с Квантунской армией и упомянуть капитана Амакасу. Бедняга вытянулся в струнку, и его мясистые губы сложились в лицемерную улыбку.

— Прошу вас! — затараторил он. — Кто бы мог подумать? Добро пожаловать домой, на родину!

Тем не менее ускорить процедуру для Мэнь Хуа я ничем не мог, и лишь несколько часов спустя мы смогли сесть в тесное купе поезда, идущего на восток. Туман рассеялся, но небо все еще затягивали темные тучи, похожие на мокрые грязные тряпки, на всем нашем пути домой создавая неприятную, мрачную атмосферу. Воняло мокрой одеждой и маринованной редькой. В нашем купе почти никто не говорил ни слова. Мэнь Хуа была еще слишком не в себе от нескольких часов допроса, которые ей пришлось выдержать, и слишком поражена новым статусом Ри. Но, как девушка благоразумная, вопросов не задавала. Поэтому все мы в хмуром молчании разглядывали проплывавшие в окне провинциальные городки, плотно застроенные убогими деревянными домишками, которые будто жались друг к другу в страхе перед угрозами внешнего мира. Эта гнетущая атмосфера немедленно пробудила во мне желание вернуться на континент. Я уже тосковал по бескрайним просторам любимых Китая и Маньчжурии. Для человека, который познал свободу, иной страны для жизни быть не могло.