Иэн Бурума - Ёсико

Как-то раз, после особенно продолжительного возлияния, он сделал то, что я сперва счел для себя унизительным, но что оказало огромное влияние на всю мою дальнейшую жизнь.

— Мисава, — прорычал он, уставившись на меня глазами, которые от алкоголя уже превратились в узкие щелочки. — Ты не злишься?

— Злюсь, Бан-тян?

— Злишься!

— Да, но на что?

— Вот в чем вопрос, не правда ли? — сказал он и врезал мне кулаком по лицу.

Я почувствовал жгучую боль в щеке. Но что было еще хуже, я не знал, как на это реагировать. Я просто остолбенел. Другие тоже уставились на Бан-тяна, ждали, хотели увидеть, что он сделает дальше. Я же только и смог, заикаясь, произнести:

— За-з-зачем вы это сделали?

— Реагируй! — завопил он. — Реагируй! Я тебя ударил! Ударь меня!

— Зачем?

— Ты злишься на американских угнетателей?

— Да.

— Ты злишься на них за то, что они уничтожили нашу свободу, за то, что они развращают наших юношей и насилуют наших девушек? Ты злишься на капиталистическое общество за то, что оно превращает наш народ в бездушных рабов потребления? Ты злишься на буржуазную мораль, которая подавляет наши естественные желания?

— Да! — выпалил я, и слезы ручьями хлынули из моих глаз. — Да, да, да!

Он вдруг понизил тон и стал успокаивать меня, как мать успокаивает дитя:

— Тогда сбереги эту злость и приведи ее в действие. Найди способ изменить мир. Оцени свое желание отомстить, положи его в ящик и, когда придет время, используй его конструктивно во имя свободы, мира и справедливости. Мы пытались изменить Японию в тысяча девятьсот шестидесятом. Мы потерпели неудачу. В этом я виню как себя, так и Киси с его бандитами. Сейчас я могу лишь попытаться изменить своими картинами фальшивое сознание масс. Я все еще полагаю, что это стоит делать, хотя сам процесс будет очень медленным. С другой стороны, ты еще очень молод. У тебя есть шанс по-настоящему что-то изменить. Дождись этого момента, будь терпелив. Когда он наступит, ты об этом узнаешь. И тогда не раздумывай. Просто действуй, и все.

Тем временем Окунии его Экзистенциальный театр привлекали к себе все больше и больше внимания. Подобно бродячим нищим Средневековья, с которых начинался театр кабуки, он колесил по стране со своей труппой, раскидывая желтый шатер повсюду, где мог получить разрешение, а также там, где не мог его получить: на пустынных автостоянках, заброшенных сортировочных станциях, во дворах храмов, на берегах рек, на старых кладбищах, забытых аэродромах и — что наиболее известно — рядом со святилищем Ханадзоно на Синдзюку. Именно там он установил свой шатер, когда мы снимали его и других актеров в фильме про молодежный бунт «Одна ночь Синдзюку».

Конечно же еще задолго до этого мы с Окуни уладили все наши разногласия. Еще до «Одной ночи в Синдзюку» он сыграл в одном из «розовых» фильмов Бан-тяна, сценарий к которому написал я. Бан-тян поощрял желание своих ассистентов писать сценарии. Я написал уже несколько штук и все показал ему, но ни один из них не удостоился ни словечка его похвалы или критики. Хотя могло быть и хуже. Иногда в знак неуважения к сделанной плохо работе он разрывал рукопись у автора на глазах. А однажды забрал свеженаписанный сценарий с собой в туалет и подтер им задницу. Но на сей раз все было иначе. Я наконец написал то, что получило его одобрение.

— Неплохо, — заявил он, — будем делать.

Вот таким он был, Бан-тян. Никогда не кружил вокруг да около, решения принимал быстро и четко. Благодаря чему и умудрялся снимать по паре фильмов в месяц в течение многих лет.

Как бы там ни было, я был без ума от счастья — и в то же время от страха: а верно ли я поступаю? Не выдаст ли это меня с головой? «Влажные желания» — так назывался сценарий о девушке из буржуазной семьи, которая вот-вот должна была выйти замуж за молодого респектабельного банкира, их родители уже обо всем договорились. В первом эпизоде две семьи, одетые в строгие кимоно, встречаются в ресторане, чтобы обменяться подарками. Церемония снимается стилизованно, общим планом, с панорамированием, словно бы демонстрируя манеры японской буржуазии: неулыбчивые патриархи обмениваются штампованными любезностями, жены следят, чтобы никаких приличий не нарушалось, а молодая пара смотрит прямо перед собой без эмоций — их лица застыли, как маски театра но.

В следующей сцене молодая невеста (ее играет Дзюнко Кудзё) посещает дантиста. Пока она, распластанная, лежит в кожаном кресле, дантист сует ей в рот шприц, а потом начинает сверлить бормашиной. Следующая сцена: ее глаза закрываются, и в воображении всплывают образы того, что мог бы с ней сделать дантист, а бормашина превращается в гигантский вибратор, который имеет ее во все дыры. Дантистом дело не заканчивается, ее фантазии становятся все грязнее, она представляет, что ее насилует целая бригада строителей, затем пользует громадный черный американский солдат, засунув ей в рот пистолет, а потом она висит на веревках в комнате, полной гангстеров, которые крутят ее то туда, то сюда, наслаждаясь беспомощностью своей жертвы. Дантиста великолепно сыграл Окуни.