Иэн Бурума - Ёсико

Однако, невзирая на столь вопиющие преступления, некоторые презренные японские отщепенцы очень хотели вести себя по-европейски и выуживали приглашения в Тяньцзиньский клуб, куда их впускали в качестве почетных белых, если с ними были их английские хозяева. Эти люди, по-моему, были не только презренны, но и абсурдны и выглядели как макаки в своих нескладно сидящих костюмах для тропиков. Их можно было встретить в «Кислинг-кафе», где они зависали над пышными пирожными в надежде, что их приметит британский консул или еще какая-нибудь важная персона. Хотя самое большее, что они там могли получить, это серьезное расстройство желудка.

Что до меня, то я всегда полагал, что моему изящному азиатскому сложению куда больше подходит китайская одежда. Большинство окружающих принимали меня за китайца, и это меня устраивало. На самом деле мне это даже льстило, поскольку я всегда предпочитал находиться в компании азиатов, которые были куда культурней той европейской швали, что плавала, точно пена, по поверхности местного общества. От Тяньцзиня, на мой вкус, слишком разило сливочным маслом. [12] «Воняющий маслом» (яп. батакус а й) — японское выражение, означающее что-либо слишком прозападное, чужое. Поскольку коровы были завезены в Японию только в XIX в. и в традиционной японской кухне не встретить ни масла, ни молока, сливочное масло стало символом чрезмерного западного влияния. Да и сам император Пу И, до того как мы привели его в чувство и напомнили ему об обязанностях, также был частью этого масляного мира — транжирил время на теннисных кортах да гонял чаи с иностранцами. Он жил в старом китайском особняке на проспекте Асахи, где буквально на наших глазах устраивал приемы разным европейским шарлатанам. С ним можно было столкнуться и в кинотеатре «Империя», особенно когда крутили фильмы с Чарли Чаплином. Казалось, он был околдован этим маленьким американским бродягой. Я ни разу не видел, чтобы он смеялся, но эта его страсть не ослабевала. Даже после того, как мы вновь посадили его на трон Маньчжоу-го, Пу И продолжал развлекаться фильмами Чаплина в своем личном кинотеатре в старом Соляном дворце. Он пересматривал эти фильмы, не важно, сколько раз их видел до этого; наконец пленки изнашивались, и нам приходилось заказывать новые копии в Шанхае. И я, смиренный, узнавал в нем родственную душу, хотя и не разделял его особого пристрастия к Чарли Чаплину.

Было в Тяньцзине одно местечко, где я мог укрыться от душной атмосферы концессий, забыть их мелкие интриги и мошенничество. Скромное заведение за темно-красными воротами на окраине Старого города называлось «Сад Востока». Там меня знали так хорошо, что не нужно было произносить ни слова, чтобы мои трубки были всегда наготове. Все, что мне требовалось, — чашка зеленого чая и трубка, с которыми я улетал в свой персональный мир. Вытянувшись на кровати в комнате с ароматами сладких сновидений, я почти забывал о разоренной войной стране, пропитанной мерзкими запахами крови и экскрементов, с ее бедностью и деградацией, с унизительным подчинением ненасытным империалистам. Закрыв глаза, я отправлял свое сознание плыть по течению, не навязывая ему своей воли, и мое подсознание заполнялась образами несравненной красоты. Я видел китайские пейзажи династии Сун — с возносящимися в небо горами, стремительными реками и рыбаками, что ловят рыбу в предрассветном тумане. Я видел крыши Пекина, сверкающие на закате поздним весенним вечером: красные, желтые и золотые; видел синие холмы Маньчжоу-го, тянущиеся до самого горизонта. И я видел мою возлюбленную, Восточную Жемчужину, которая шла мне навстречу, будто в кино, на фоне сада Ханчжоу. Она манила меня к себе, а в моих ушах звучали флейты дворцового оркестра.

Назвать Восточную Жемчужину хорошенькой было бы несправедливо. Для такого определения она выглядела слишком нестандартно. Лицо ее сияло тихим светом бледной луны и сочетало в себе свежую красоту юного мальчика и мягкую прелесть молоденькой девушки, точь-в-точь как у статуй Милосердной Каннон эпохи Тан. Свое тело роскошной женщины она несла с аристократической осанкой молодого принца. И жила на красивой вилле с остроконечной крышей на территории японской концессии недалеко от Чанского парка. Ее тоже звали Ёсико, или Принцесса Ёсико, если быть точным. Но для меня она всегда была Чин, или Дон Чин: Восточная Жемчужина. Она же звала меня не Сато, а моим китайским именем — Ван.

По-японски она говорила так быстро и правильно, что многие принимали ее за уроженку моей страны. Хотя на самом деле была дочерью принца Су, десятого в линии наследования маньчжурского трона. Увы, принц умер молодым, и девочку удочерил покровитель маньчжуров, один из местных богатеев Нанива Кавасима. Ёсико выросла в Японии, где в нежном возрасте семнадцати лет ее совратил пятидесятидевятилетний отчим, заявивший, что она, будучи маньчжурской принцессой, унаследовала великую доброту, а он, как отпрыск древнего самурайского клана, пропитан врожденной храбростью, и их долг перед небесами — произвести на свет ребенка, доброго и храброго. К счастью, ребенок от этого союза не родился. Способствуя освобождению Монголии, а может, и чтобы уберечь от нежелательных сплетен, Ёсико вновь выдали замуж, на этот раз за пухлого молодого монгольского князя, к которому она питала такое отвращение, что сбежала от него в Шанхай, где у нее случилась страстная любовь с генерал-майором Танакой, шефом нашей секретной полиции. Дон Чин была очень ценна для нас из-за ее близких отношений с императором Пу И, а точнее, с одной из его жен, которая доверила Восточной Жемчужине управление своим особняком в Тяньцзине, а потом и в Синьцзине. Возможно, устав от сидения взаперти в своем синьцзинском дворце, сгорая от желания еще раз занять принадлежащий ему по праву трон в Запретном городе Пекина, император временами вел себя как упрямый ребенок, отказываясь посещать официальные приемы или принимать официальных гостей из Токио. Я понимал его чувства. Официальные лица из Токио были весьма унылой компанией. Увы! Император должен исполнять свой долг, как бы скучно это ни было. Однако после визита Дон Чин, знавшей, как разбавить наши требования доброй порцией маньчжурской лести, император неизменно начинал вести себя в соответствии со своим общественным положением. И я шел докладывать капитану Амакасу в номер 202.