Иэн Бурума - Ёсико

Конечно, я все еще обожал Ёсико и надеялся вернуться к своей роли матушки-исповедницы, которую при ней исполнял, как только она вернется в Токио. Конечно же ее муж не станет возражать против меня. Он должен быть в курсе, что я не опасен. Я же просто умирал от любопытства, желая узнать о ее приключениях в Нью-Йорке и Голливуде. Она позвонила мне один раз, из квартиры своего мужа. Мы сплетничали и смеялись, как в старые добрые времена, но затем я совершил фатальную ошибку. В разговоре всплыла «Жена моряка», и мы, развеселившись, оба согласились с тем, что картина была ужасной. Она сказала:

— Если смотреть правде в глаза, я там тоже была не очень-то хороша, не так ли?

— Если честно, дорогая, не очень.

Я услышал резкий щелчок — она бросила трубку. Больше я Ёсико никогда не слышал.

Казалось, сезон дождей1959-го никогда не кончится. Вся моя квартира, от татами на полу до вещей в гардеробе, воняла старыми грибами. Туфли в прихожей стали гангренозно-зеленого цвета. Обложки драгоценных книг изогнулись так, будто их гнул цирковой силач. Никакого желания прорываться через унылую серую морось, или проливной ливень, или бесконечное капанье теплого дождика поздней весны. Неудивительно, что у японцев для дождя так много названий. Хотелось бы знать, это они специально придумывали или само получилось. Мне надоело работать кинокритиком, я устал слышать свой голос, из недели в неделю выносивший вердикты чужим работам. Я пытался писать свой роман, действие которого происходит в годы оккупации, но с замиранием сердца понимал, что это ни к чему не ведет. Без биения жизни мои собственные слова так и оставались абстракцией. Чьи-то мнения постоянно вторгались в текст. Возможно, я написал слишком много рецензий. Честно сказать, Япония мне надоела.

Особенно те вещи, которые так восхищали меня, когда я только приехал. Необычность японцев, их детская непосредственность, воспитанность, привязанность к форме и ритуалу — все эти вещи ныне действовали на меня раздражающе — как напильник по нервам. Теперь вместо экзотичности и преданности форме я видел узость интересов, конформизм и ограниченный кругозор. Их маниакальная вежливость на самом деле — форма социальной гемофилии, боязнь задеть чувство собственного достоинства другого человека до тех пор, пока тот не истечет кровью до смерти.

Я знал, что подобные настроения проходят и что неожиданная встреча с прекрасным молодым человеком со щербатой улыбкой и крепкими ляжками поднимет мое настроение, пускай ненадолго. Я должен был радоваться превращению Токио из обугленных пустырей в процветающий город. Как радостно было видеть, что дети на улицах больше не дрались из-за сигаретных окурков и не дожевывали объедки из консервных банок, найденных на помойке. Счастье было уже в том, что миллионы простых японцев снова начинали жить нормальной человеческой жизнью. Каждая новая неоновая реклама, каждое новое бетонное здание были реальными вестниками прогресса. И все же меня не отпускало чувство, будто разбилась моя надежда. Надежда на нечто более вдохновляющее, чем просто материальное благополучие. Вспоминая о неукротимом духе этих побежденных людей, собиравшихся в кинозалы в 1946-м, об их открытости новым идеям, об их подлинном стоицизме, я испытывал чувство потери: неисполненные обещания, попранные надежды… Из этой катастрофы могло выйти нечто великое. Вместо этого японцы вобрали самое худшее из американского образа жизни, причем импортировали его оптом и всосали жадно, без особого понимания. Мы дали им демократию, но что они с ней сделали? Выбрали премьер-министром человека, который за несколько лет до того был арестован за военные преступления? [64] Нобуск э К и си (1896–1987) — государственный и политический деятель, 56-й и 57-й премьер-министр Японии (1957–1960). До и во время Второй мировой войны руководил промышленными разработками Маньчжоу-го. После 1945 г. подозревался в военных преступлениях класса «А» и до 1948 г. находился под стражей. На Токийском процессе, впрочем, никаких обвинений ему предъявлено не было. На его премьерский срок приходятся подписание обновленного Договора о безопасности с США и волна связанных с этим сильнейших за послевоенную японскую историю беспорядков. Несмотря на общенациональный протест, 23 июня 1960 г. Договор был подписан, и в тот же день кабинет Киси ушел в отставку.

Я жалуюсь на японцев, хотя по большому счету обвинять нужно мою страну. Мы научили их подражать нам во всем, и они стали слишком усердными учениками. Мы внушили им идею о нашем превосходстве — и они, как бедные ягнята, в это поверили. Мы освободили из тюрьмы Нобусукэ Киси, надсмотрщика над рабами в Маньчжурии и военного министра в кабинете генерала Тодзё, только потому, что он был антикоммунистом. И что, кто-нибудь протестовал? Да ничуть. Японцам очень хотелось забыть о прошлом, купиться на обещания богатой жизни. Они слишком сильно этого хотели. Подобно безропотной малолетней проститутке, «девочке пан-пан», Япония раскинула перед нами ножки, чтобы мы оплодотворили ее семенем нашей мелкой и серой посредственности. Она получила жевательную резинку, шоколадки «Херши», духи и шелковые чулки, но потеряла душу. И теперь ненавидела нас за это.