Петер Маргинтер - Барон и рыбы

Бургомистр заметил, что барон намерен встать. Он вежливым жестом попросил его не делать этого.

— Досточтимейший барон! Мы понимаем, что в эту минуту трудно найти слова для ответа. И г-н врач смотрит уже очень сердито. Как все мы знаем, вы все еще нездоровы и нуждаетесь в покое. Поэтому позвольте мне завершить наше маленькое торжество троекратным «ура!» и объявлением вас почетным гражданином города.

— Ура! Ура! Ура!

Бургомистр сошел с трибуны, принял от управляющего канцелярией магистрата длинный свиток пергамента и с глубоким поклоном вручил его барону. Все бросились поздравлять почетного гражданина. В первые ряды пробивался с блокнотом и карандашом репортер «Курьера», обладатель огромнейших ушей и локтей, прекрасно разбиравшихся, кого можно изо всех сил ткнуть в бок или в живот, а до кого лишь слегка дотронуться. Пробившись, он тут же задал несколько вопросов, которые барон за шумом не расслышал, и немедленно записал ответы. Барон раскланивался, принимал тянущиеся к нему из толпы карточки и целовал почтенных матрон. Его уже почти скрыла нагромоздившаяся вокруг гора букетов, когда наконец врач и полицейские не заставили присутствующих расступиться и не увели едва державшегося на ногах барона в боковую дверь.

У ворот Дублонного дома барона встречала Саломе Сампротти. Она проводила его в комнату, заботливо уложила на диван и задернула занавески.

Казалось, что обрушившиеся новости больше его напугали, чем обрадовали. Измученный и бледный, лежал он, укрывшись шотландским пледом.

Г-жа Сампротти с дружеским участием поднесла к его губам чашку горького отвара.

— Выпейте, друг мой, — произнесла она чуть ли не с нежностью. Потом поставила чашку на стол. — Тут у вас под рукой вчерашний «Курьер», где очень много о вас говорится. По последним сообщениям из Вены, оппозиция понесла сокрушительное поражение. Пресловутый Карахманделиефф, на которого так рассчитывала оппозиция, собственноручно взорвал революционный совет и получил за это титул герцога Беаймкирхенского и Аусшлаг-Цебернского. Каждый, у кого нашлись ружье или арбалет, охотится за выдрами. За каждую убитую выдру император платит из личных средств по полдуката. Реабилитация всех высланных за последние годы из страны и лишенных прав стала одним из первых актов нового кабинета во главе с Францем Йозефом фон Медлинг-Мейдлингом. А вы, любезный друг, были показательным случаем.

— А что с моими коллекциями?

— В «Курьере» писали, что большая часть уцелела. Нескольких вожаков оппозиции застали вместе с их выдрами в зале вашего дворца во время застолья и утопили в пруду парка.

— Господь да смилостивится над душами этих мерзавцев, — набожно произнес барон. — Я немедленно возвращаюсь в Вену!

Барон настаивал на скорейшем отъезде. Вновь обрести коллекции после поражения в пещерах Терпуэло — эта перспектива наполнила его таким нетерпением, что оно передалось даже г-же Сампротти, не говоря уже об остальных обитателях Дублонного дома. Саломе Сампротти была рада уговорить барона заехать в замок Монройя, где обитали те трое, кому предстояло изучить записанную Пепи песнь моржей. Ближайшей к Пантикозе железнодорожной станцией была Лимола в двух днях пути, а до Монройи оттуда не было и трех часов верхом, так что, учитывая состояние барона, и впрямь следовало сделать остановку в замке.

Г-жа Сампротти наблюдала из окна своего кабинета за снующим по двору с бумагой и корзинами Симоном и бароном, торгующимся, сидя в садовом кресле, с двумя погонщиками мулов. Теано, выглядывавшая украдкой из окна напротив, даже растрогала ее: худая щека и большой глаз, остальное скрыто печально болтающейся рваной занавеской черного тюля. Потом Теано исчезла, а Саломе Сампротти взяла хрустальный шар и погрузилась в созерцание сцены, разыгрывавшейся через несколько комнат, у Симона.

Симон был очень занят, но неприятное ощущение в районе диафрагмы, связанное, вне всякого сомнения, с мыслями о Теано, постоянно усиливалось, Теано же не давала, образно говоря, заткнуть себе рот ни бумагой, ни корзинами. Когда он вернулся от барона, она уже сидела у него на подоконнике в том же самом платье, что было на ней во время их первой совместной прогулки к развалинам на горе.

— Как мило, что ты зашла, — хмуро поздоровался Симон. — Где ты была прошлой ночью?

— В постели. Я думала.

— А позапрошлой?

— В пещере у Пепи. Сеньор Бамблодди показал мне дорогу.