Петер Маргинтер - Барон и рыбы

— Виват! — поднял бокал Кофлер де Рапп.

Барон вежливо извинился, что докучает хозяину такого рода разговорами, и честно затем постарался удовлетворить ненасытный аппетит последнего новейшими сплетнями из жизни венского света. Разумеется, он — просто по недостатку времени — десятилетиями наблюдал за жизнью людей своего круга в столице и вокруг нее только со стороны, но родственные и дружеские связи его семьи со знатными и очень знатными семействами, поддерживавшиеся поколениями, были слишком крепкими, чтобы прерваться от того только, что один из Кройц-Квергеймов дорожил наукой более, чем своим именем и положением. Он оставался «милым Элиасом», эксцентричным кузеном или другом, редко показывающимся в обществе из-за своих рыб, но и предметом тайной гордости тоже. Его, как положено, извещали, если кто-нибудь родился, женился или умирал, его постоянно приглашали на коктейли и приемы. Все это барон помечал в особой записной книжке, поручал секретарю сочинить поздравление или соболезнование, а иногда, целуя ручки и пожимая руки, появлялся собственной персоной на приличествующие полчасика. Как бы то ни было, он всегда был в курсе всех дел и соблюдал приличия. И вот из этих собранных между делом сокровищ он уделил несколько бусинок и безделушек зачарованно слушавшему Кофлер де Раппу, разрывавшемуся меж тоской по большому элегантному миру, где он катался пятым колесом столь многих «роллс-ройсов» и «испано-сюиз», и mal-de-demi-siècle, [18] Дань зрелому возрасту (фр.) . — тягой к упорядоченной жизни, заставившей его осесть именно в Пантикозе, где он весьма тяжело переносил свою добровольную ссылку, несмотря на близнецов Бларенберг и всегда готовую к услугам горничную.

Пить кофе господа перебрались в сад. В заросшей плющом зеленой беседке из узорного чугунного литья между трех плетеных кресел поджидал стол на высоких ножках. По стоявшим на нем чашкам, сахарнице, кофейнику, тарелкам и пирожным скакали веселые солнечные зайчики. Мужчины вытянули ноги и закурили сигары, хранившиеся у Кофлер де Раппа в шкатулке кедрового дерева, а хорошенькая служанка налила им кофе. От глаз внимательного хозяина не укрылось, что барон нетерпеливо покачивает носком левого ботинка.

— Аманда, взгляните-ка, где Франчес, — велел Кофлер служанке.

Через некоторое время — сигары были выкурены до половины, а ботинок барона двигался все медленнее и медленнее, как хвост засыпающей рыбы, — она появилась снова и сделала кокетливый книксен.

— Франчес на пасеке, — доложила она.

— Ну так позови же его, черт возьми! — вскричал Кофлер де Рапп.

Наконец в беседку притащился старина Франчес, тощий старикан, не расстававшийся с лопатой как отличительным признаком своего сословия, и хрипло поздоровался.

Кофлер де Рапп долго объяснял, чего хочет от него этот вот господин, знаменитый знаток рыб.

Старина Франчес приложил к сморщенному стариковскому уху руку, чтобы лучше слышать хозяина. Потом блаженная улыбка появилась на его щетинистой физиономии, обнажив беззубые десны.

— Да, сеньор. Рыба пела. Очень красиво пела. Пока не померла.

— Откуда же взялась эта рыба?

— Из горы: очень много воды было. Там забил новый источник. И вдруг она — плюх! А потом померла.

— А как она выглядела?

— Вот такая длинная, — Франчес раскинул руки. — И не очень толстая — как кусок хвоста очень большой змеи, но с головой и с плавниками. Вот чешуи у нее не было. Но все же это была рыба. На горле у нее надувался пузырь, как у лягушки, когда она квакает, только гораздо больше и почти прозрачный. Она очень красиво пела. Потом вдруг замолчала и померла.

— А что вы с ней сделали?

— Сначала мы не решались ее тронуть. Но священник сказал, она отравит новый источник, а он-то тек в ручей, откуда коровы пьют. И тут старый Гузман вытащил ее палкой, и мы выкопали яму, а старый Гузман палкой ее туда и затолкал. А потом мы ее закопали. Но до того она очень красиво пела, прямо как соловей, только еще куда красивее. Все деревенские весь день и всю ночь стояли у источника и слушали.

— У нее были настоящие плавники?

— Ну да. Немного, но самые настоящие.

— И жабры тоже?

Франчес беспомощно уставился на барона. Тот попытался объяснить, что такое жабры.

— А, такие уши… Может статься.

— А какого она цвета?

— Белая. Может, малость с коричневым, но только самую малость.

— А как она пела?

Франчес откашлялся, встал в позу и проскрипел нечто, отдаленно напоминающее арию тореадора из «Кармен» Бизе.