Петер Маргинтер - Барон и рыбы

Когда садовник Платтингер, разравнивавший гравий близ ворот, увидел, как поворачивается ручка калитки, он решил, что прибыл барон, и помчался открывать перед автомобилем большие ворота. Однако вместо барона появился тощий человечек в черном рабочем халате, непременно желавший поговорить с «хозяином». При этом он пугливо оглядывался и норовил проскочить мимо Платтингера в парк.

Правой рукой Платтингер оттолкнул его.

— Господина барона нету, — грубо сказал он.

— Но это очень, очень важно! — Человечек нервно ковырял в остатках зубов. — Если господин барон узнает, что вы меня выгнали, он вам всыплет!

Платтингер смерил его недовольным взглядом и скривился.

— Ну, уж если так важно, так я ужо отведу вас к доктору, господину Айбелю, это баронов секретарь.

И, приписав откровенный испуг человечка собственной значительности, он погнал визитера во дворец к Симону.

Странный посетитель остановился в дверях и глядел то на Симона, то на Пепи, любопытно вытаращившего глаза.

— Оставьте нас, Пепи, — произнес Симон, и Пепи послушно удалился. — Итак, что вам угодно?

Человечек потер грязные руки и перевел дух.

— Итак, что же гнетет вас, г-н..? — переспросил Симон и придвинул человечку стул. Тот сел, зажав руки между острых коленок.

— Как меня звать, вас вообще не касается. Я уже сказал этому вот типу в саду, что мне непременно нужно переговорить с г-ном бароном.

— Я его личный секретарь. Если то, что вы намереваетесь ему сообщить, действительно настолько важно, я уверен, что барон не будет иметь ничего против…

— И речи быть не может! Когда барон вернется?

— Мы полагаем, что еще нынче вечером. Не угодно ли подождать?

Человечек не ответил, но обосновался на стуле с явно недвусмысленными намерениями. Он сунул руки в карманы и уставился сквозь Симона на трубу помадно-гуталинной фабрики. Симон кликнул Пепи.

Примерно через час раздался мелодичный звук клаксона баронской «испано-сюизы» — первые такты «Охотничьей песенки» Люлли {30} 30 Люлли, Жан-Батист (1632–1687) — французский композитор, оказавший огромное влияние на развитие оперной и балетной музыки. . Заскрипели ворота, прошуршали по гравию колеса, и сто одна лошадиная сила, примчавшая барона из Нижней Баварии, с удовлетворенным фырканьем замерла. Пепи поспешил вниз, чтобы помочь барону выйти из авто и внести багаж.

Симон встречал барона в большом зале. Барон не снял еще автомобильных очков и шлема с наушниками. Пепи успел доложить о посетителе, подозрительном типе, желавшем что-то сообщить ему, и притом только лично.

— Где же он? — спросил барон и сунул Симону шлем и очки.

— А каролингские {31} 31 каролингские — относящиеся к исторической и культурной эпохе Каролингов, знатного франкского рода (VIII–IX вв.), получившего свое имя от Карла Великого. карпы?..

— По-моему, они альтонские {32} 32 альтонские — по названию Альтоны, северо-западного района Гамбурга, основанного в 1535 г. на месте рыбачьего поселения. , — ответил барон. — Но это терпит. Где этот человек?

Человечек, до того сидевший неподвижно, вскочил, халат его задрался от низкого поклона.

— Оставьте нас! — приказал барон секретарю и слуге.

Симон направился в свою комнату и переоделся к ужину. Он как раз застегивал круглые серебряные пуговицы жилета, когда ворвался Пепи и потащил его к барону.

Барон бегал по кабинету. На столе лежала стопка книг, и, бегая взад и вперед, он добавлял к ней все новые тома. При этом он громко ругался по-гэльски {33} 33 по-гэльски — на шотландско-гэльском языке, одном из вариантов древнего кельтского языка. , сыпал ужасными, почти доисторическими проклятьями, к которым еще его матушка, урожденная леди оф Айрэг энд Шэн, прибегала тем охотнее, что знала — никто их не поймет. Барона тоже никто не понимал, но тон не оставлял места сомнениям. Мрачная личность исчезла.

— Немедленно укладывайтесь, Айбель, — то есть, разумеется, вы можете оставаться, если поездка кажется вам чересчур рискованной. — Барон продолжал швырять книгу на книгу, шаткая башня росла, вскоре рядом с ней поднялась другая. — Человек, что ждал меня, это служитель Вондра, мой осведомитель в министерстве внутренних делишек. Вытряхивая сегодня мусор из корзины в комнате для секретных совещаний — знаете, на пятом этаже под Михаэлерплац, — он, как обычно, сортировал и разглаживал их содержимое и обнаружил там этот листок! — Барон обвиняющим жестом поднял грязную бумажку. — Один из трех участников совещания завернул в него свои бутерброды. Всем известно, что в секретнейшие проекты и документы частенько заворачивают бутерброды с сыром и колбасой. В таком виде — для маскировки — перегруженные работой господа чиновники берут их домой для дальнейшей проработки. Совершенно очевидно, что так было и на этот раз. В бумажонке говорится, что я обвиняюсь в заговоре и государственной измене в связи с враждебными выдрам инсинуациями, что начато следствие и что в Австрии конфискуется все мое имущество. Пара часов — и мне вручат официальный ордер: целая орава полицейских, и каждый — с палочкой сургуча в руках. Может, еще и наручники прихватят! Ни к чему доказывать вам, что все эти обвинения — и в целом, и в частном — высосаны из пальца. За те полгода, что вы у меня на службе, вы могли удостовериться, что я, хотя и прямо высказываю свои политические убеждения, просто не имею времени участвовать даже в самых безобидных акциях. А кругом замышляется такое, о чем выдролюбы и малейшего представления не имеют! Так вот! Я стал для оппозиционеров камнем преткновения, поэтому меня следует лишить всех прав, уничтожить, изгнать из отечества, да еще, чего доброго, с ведома правительства, в обмен на сомнительные уступки! — Барон умолк и оперся о стол. — Надо бежать. Граульвиц останется на посту, Платтингеры тоже. Укладывайтесь же, но ограничьтесь самым необходимым! Пепи уже собирает мои вещи, возьмите у него чемодан! Как только будете готовы, встречаемся у автомобиля.