Петер Маргинтер - Барон и рыбы

Петер Маргинтер, относящийся к старшему поколению австрийских писателей (ему недавно исполнилось 60 лет), пришел в литературу вполне зрелым человеком. Он имел за плечами высшее юридическое образование (университеты Вены и Инсбрука), защитил диссертацию, несколько лет отдал чиновничьей службе в Конституционном суде и Торговой палате в Вене. Роман «Барон и рыбы» впервые вышел в свет в 1966 г. и принес автору если не славу, то по меньшей мере широкую литературную известность: его несколько раз переиздавали, он переведен на другие языки. Последовавшие за этим романом книги — за более чем четверть века писательства их накопилось свыше десятка — всегда находили своего читателя, ценившего в них занимательность (Маргинтер любит и умеет придумывать истории и сюжеты, пробуждающие здоровый читательский интерес — «а что же будет дальше?») и особый, имеющий, впрочем, почтенную традицию юмор (стоит назвать хотя бы Фрица фон Герцмановски-Орландо, одну из чрезвычайно любопытных фигур австрийской литературы середины нашего столетия). Нельзя не отметить и язык произведений Маргинтера — язык, насыщенный лексикой из самых разных пластов жизни и культуры: здесь и архаически-возвышенные слова и обороты, и лейтмотивные цепочки, идущие от сказочно-юмористической и сатирически-гротескной гофмановской традиции, и выражения вполне расхожие, обыденные, да еще порой и отчетливо диалектной окраски, и целые пласты канцелярита, столь прочно укрепившегося в современной речи, что он уже почти не идентифицируется как таковой. Петер Маргинтер по-особому строит фразу. И речь «невыявленного рассказчика», и диалоги его героев структурированы по законам определенной сложной мелодики, далеко не всегда поддающейся воспроизведению на другом языке.

В книгах Петера Маргинтера есть свой образ мира и человека, своя, впрочем, также имеющая солидных и почитаемых предшественников (Пифагор, Аполлоний Тианский, Новалис) философия бытия и поступка. В своей второй книге, романе «Мертвый дядюшка. Криминальная мистерия» (1967) Маргинтер придает Симону Айбелю (герой «Барона и рыб» перекочевал сюда, приобретя более отчетливые признаки «альтер эго» автора) черты «сущностно австрийские» (как считает Йозеф Стрелка, американский германист, автор одной из немногих исследовательских публикаций, посвященных Маргинтеру):

«Человек, сказал Симон, как термометр в ванне с водой, проникает по вертикали во все слои, во все уровни бытия… Однако, в отличие от термометра, ртуть, которую у человека замещает сознание, воздействует, нагреваясь, сама по себе, растягивается и показывает на шкале температуру самоосмысления, правда, в теснейшем взаимодействии со слоем, которого она как раз достигла и который, в свою очередь, из неразличимого состояния, из направления, в котором движется измерение, становится измеримой и осязаемой реальностью именно благодаря возможности зарегистрировать ее показатели на термометре сознания».

Герои Петера Маргинтера олицетворяют это бытие одновременно вовне и снаружи, в кругу чисто эмпирической реальности, пронизанной вымышленными, имажинерными ситуациями и ими размыкаемой, и в волшебном (или гротескно-подавляющем, как у Кафки) сне, разворачивающемся в подчеркнуто реальных измерениях, порой предельно заземленных, связанных с мельчайшими и низкими подробностями быта.

Роман «Барон и рыбы» открывается читателю сразу в нескольких ключах. Вне всякого сомнения, в романе сильна сатирическая интонация, связанная с традицией (Гоголь, Гофман) выворачивания наизнанку привычных и одновременно абсурдных форм существования «благоустроенного государства» (история отношений Симона Айбеля с его начальством, гротескно обыгрываемая ситуация строгой секретности в делопроизводстве Министерства внутренних дел и т. п.). Достается и австрийцам, которых автор (устами барона) определяет как упитанный и воспитанный народ, с ворчанием поддерживающий либо правящую партию, в надежде, что та ничего не будет менять, либо оппозицию, в надежде, что та ничего не сможет изменить.

Одновременно роман Петера Маргинтера — от предыстории и имен героев до событий, сюжетных поворотов, мест действия — пронизан алхимической тематикой и символикой (аналогию можно обнаружить в романе Густава Майринка «Голем» (1915), сложно выстроенном на цветовой, фигурной, числовой символике каббалы). И девиз рода Кройц-Квергеймов («Сойди вглубь земли. Очистившись, ты отыщешь сокровенный камень»), и само путешествие барона (по воде — в далекую Шотландию за поддержкой и помощью к буйному и древнему роду Маккилли, по воздуху — на борьбу с австрийскими властями, отнявшими по ложному навету сокровища и коллекции барона, под землей — в поисках небывалого чуда, поющих рыб) представляет собой известные из алхимической философии стадии на пути к высшей мудрости — к философскому камню. Любопытна в этом смысле одна из ключевых сцен романа: в глубокой подземной пещере барон и Пепи, его черный слуга, занимаются, казалось бы, вполне прозаическим и земным делом: Пепи старательно записывает мелодии, издаваемые таинственными обитателями подземного озера, а барон, при помощи фотоаппарата старинной конструкции, пытается, как истинный ученый, сфотографировать загадочных существ. Внимательному читателю эта сцена говорит и о другом. В романе уже мелькнула фамилия Михаэля Майера, автора стародавней магической книги «Аталанта фугиенс» (1617) (См. прим. {68} 68 Маерус, Михаэль (Майер, 1568/69-1622) — врач-алхимик (был некоторое время лейб-медиком Рудольфа II), переводчик, поэт, автор книг по трансмутационной алхимии (см. примеч. {171} ) и по истории алхимии. Его лучшая книга «Atalanta Fugiens» (1617) состоит из 50 музыкальных произведений, 50 эпиграмм, 50 гравюр и обширного истолкования перечисленных творений. Алхимическая символика представлена, таким образом, на трех уровнях — в мелодии, слове и образе. ). Барон вместе с Пепи пытается совершить то, к чему устремлена книга Майера: соединить мелодию (звук), ее запись (знак) и изображение поющего (образ) в одно целое, в Высшую субстанцию. Барону удается достичь высшей мудрости лишь в конце романа: он пройдет несколько стадий трансмутации (уменьшение под микротором, самопроизвольное превращение в рыбу, перенос «Я», «Персоны» в искусственное тело). На мой вкус, заключительные страницы романа менее удались Петеру Маргинтеру. Здесь вымысел, сказка слишком явственно вступает в свои права, не подсвечивается реальностью, не ведет с ней полную юмора и тончайших нюансировок игру — и проигрывает в занимательности («а что же дальше?» — этот вопрос снимается скороговоркой перечисленными научными успехами перерожденного барона), в многозначности (завершающие роман авторские рефлексии вперемешку с цитатами из Сартра, Хельмута Плесснера и Новалиса не спасают ситуации) и, что, на мой взгляд, особенно важно, в юморе (серьезно-торжественный тон исключает улыбку, ведь, по известному выражению Роберта Музиля, столкнувшегося с аналогичной проблемой, «мистики не смеются»).