Евгений Чижов - Перевод с подстрочника

Пока был совхоз, Сергей работал там механиком и теперь, когда были запчасти, чинил технику на тракторной станции. А когда чинить было нечего, пас овец или продавал на рынке яйца своих кур. Олег спросил, почему он не уезжает в Россию, как другие.

– Кому я там нужен? Ни родственников, ни друзей. Да и денег на переезд не собрать… Нет уж, видно, судьба нам с Наськой здесь доживать. Ты, Насть, хочешь в Россию?

– Не-е-ет, – для убедительности Наська помотала из стороны в сторону тяжёлой лобастой головой. – Мне тут хорошо.

– Ну, вот и молодец. Иди, сделай нам чаю, что ли…

Наська вышла, и в комнате сделалось ещё больше пустоты, залитой падавшим сквозь немытые стекла пыльным светом. Долгая пауза в разговоре ничуть не смущала Сергея: отвернувшись от гостя, он глядел в окно, и губы его иногда шевелились – очевидно, он продолжал говорить про себя, но не считал нужным произносить свои мысли вслух. Наконец, как итог обстоятельного размышления, сказал:

– Да и не всё ли равно, где жить? Я так думаю, всё едино…

Печигин многое мог бы на это ответить, он даже собрался уже начать убеждать Сергея, что на родине и ему, и дочери будет лучше, но, ещё раз взглянув на беззвучно шевелящиеся губы хозяина, понял, что любые его доводы будут пустым колебанием воздуха. Сергей так давно привык говорить сам с собой, что наверняка бессчётное число раз повторял себе всё, что мог бы сейчас придумать Олег, и если он всё-таки никуда не уехал, то ничего с этим не поделаешь. Заметив на подоконнике стакан с водой, в котором плавала бумажка с арабской вязью, Печигин, чтобы переменить тему, спросил, для чего это.

– Лекарство. Местный лекарь Наське прописал. У неё так, бывает, голова болит, что воет ночами, никакие таблетки не помогают. Сказал пить по глотку перед сном.

– А что там на бумажке написано?

– Сура из Корана, а о чём точно, не знаю. Наверное, о выздоровлении. Если наш Бог о нас забыл, может, ихний вспомнит. Мне-то ведь, честно говоря, всё равно, какой бог поможет, тому и спасибо. А то сил никаких нет слушать, как она по ночам скулит.

Вернулась с чаем Настя. Она успела переодеть коштырское платье и была теперь в русском, праздничном, приоткрывающем грудь и покатые плечи в расчёсанных комариных укусах. В волосы она вдела красную пластмассовую заколку и, наливая Печигину чай, смотрела на него не прямо, а искоса, с хитрецой, избегая встречаться взглядом. Взяв из вазочки три конфеты, одну отдала Олегу, потом, после заметной внутренней борьбы, явно отрывая от сердца, протянула вторую. Олег отказался, и она тут же, точно боясь, что он передумает, торопливо развернула обертку и запихнула конфету в рот, хотя там ещё была другая, непрожёванная. Её лицо расплылось от удовольствия, маленькие глазки съёжились совсем в щелочки. Самозабвенное наслаждение делало Настино лицо до такой степени бессмысленным, что Печигину стало больно на него смотреть. Он отвернулся к окну, выходившему на реку.

– Что это за головешки на том берегу? – спросил он про поднимавшиеся из травы развалины.

– Там раньше тоже кишлак был, их в войну сожгли всех, – говоря, Сергей не спеша размешивал сахар в чашке, его рассказ сопровождался мерным позвякиванием ложечки. – Здесь тогда седьмая мотострелковая дивизия стояла, правительственные войска, а те коштыры вроде бы оппозиции сочувствовали. Они отличались от здешних, я их язык с трудом понимал. Слова как будто те же, а говорят по-другому, так что и не разберёшь… Солдаты с ними, понятное дело, не церемонились, брали что хотели, ну и кто-то из дехкан не стерпел, угостил одного вояку кетменем по кумполу. Те в ответ согнали всех в сарай на берегу и подожгли, а потом и дома спалили. Так рассказывали, я сам не видел – овец пас, когда вернулся, там уже всё догорало. Вон Наська дома была, всё видела…

– Да, я всё видела сама! – Настя необыкновенно взволновалась от возможности рассказать о важном, свидетелем чему из сидевших за столом была она одна, даже про конфеты забыла. – Я дома была и весь день в окно смотрела! Я всё-всё знаю, как было! Они их в сарае заперли и подожгли. А они кричали! А солдаты вокруг стояли и смеялись. А они, когда загорелось, стенку выломали и к реке побежали. А солдаты в них из автоматов: дж, дж, дж, дж! – брызгая от возбуждения слюной, Наська изобразила автоматную стрельбу. – Мне очень страшно было, но я всё равно глядела! Они горели и в реку прыгали, а солдаты по ним – дж, дж, дж! У одной тёти прямо волосы полыхали, я сама видела!