Нина Катерли - Курзал

В новой квартире бабушка с Лизой и Алешей в большой комнате, в маленькой — мать, одна, ну бабушка образ потихоньку в углу и повесила, кому мешает? Мать сперва ругалась, грозила снять и выкинуть. «Ребенку мозги крутишь, кулацкая морда, вражина народная!» А потом, когда врачи в последний раз окончательно объявили, что Алешу вылечить нельзя, останется глухонемым и, значит, в развитии, как ни бейся, будет от других ребят отставать, отцепилась. «Пускай глядит, с дурачка что за спрос!» Это после того, как Лиза свозила сына в областной центр к профессору. Профессор тогда сказал, что ни вылечить невозможно, ни вообще как-то помочь в условиях Ветрова, вот если бы Алеша жил в Москве или, допустим, в Ленинграде, даже хоть и в Кириллове — там для глухонемых есть специальные школы… Конечно, была бы Светка человеком, взяла бы племянника к себе, сама-то чуть не всю жизнь — у старшего брата. Не возьмет. Да и куда? К свекрови?..

…Лиза лежала на диване Александра Николаевича, на его подушке, и, хоть убей, не могла двинуть ни рукой, ни ногой. Два раза в дверь стучали, она не отозвалась. Может, Катя с Ирой? А может, вахтенная — переселять? Все равно… Теперь все равно. Только голова тяжелая и мутная, а в ногах мурашки.

…Вот точно так она и тогда лежала, когда вернулась с сыном после той консультации. И тоже не плакала. Плакала бабушка. И молила Бога, чтоб пожалел сироту. Это кого ж — сироту? Алексея? Или Лизу саму?.. Мать еще сказала, что если бы Бог твой таких сирот жалел, родиться бы не дал или уж прибрал, чтоб не мучился и другим жизнь не травил.

Мать их ненавидит. Бабушку — за то, что, считает, жизнь ей испортила: «У порядочной матки люди дочь Палаткой не назовут, дак! А оставила одну в пятнадцать-то лет, а жрать-то чего? Надеть — чего?» Лизу — что неудачница, «самая в семье вроде красивая и вести умеет сама себя, а жизнь устроить не сумела, мужа, стерва, не уберегла! Вдобавок родила еще урода!..»

…Мать уговаривала: «Иди, дура, замуж, мало ли, что пьет, зато настоящий мужик, не то что твой-то чучмек, чурка-палка — мелкий дров. Не дам с солдатом гулять, дак, хоть ты что делай! В сарае запру, гадюка, чтоб ты сдохла!» А Лизе нравился Абдусалим из соседней воинской части. Познакомились в клубе. Абдусалим был скромный, молчаливый, ласковый. Книжки любил. Лиза его жалела: трудно человеку на Севере, если родился и вырос в Душанбе. Семья у Абдусалима, рассказывал, была хорошая, мать учительница, отец конструктор на заводе. И четверо сестер. Абдусалим очень скучал по дому, чуть не каждый день писал письма, а до дембеля (по-ихнему, конец службы) оставалось еще полгода. Лиза тогда училась в десятом классе, собиралась в педагогический техникум.

Мать увидела ее раз в парке с Абдусалимом, дома вечером отхлестала по щекам: «Я те дам, проститутка! Своих парней мало? Косоглазого нашла, мать позорить? Посмотри хоть на Тольку с нашей базы, это парень, дак. Сколько раз мне: «Зинаида, ставь полбанки, приду девку сватать». Знай, сучка, еще увижу с этим, в часть пойду, к командиру, скажу, чтоб духу его тут не было!» И ведь пошла. Чего уж там она наговорила, неизвестно, а только Абдусалима перевели в Вологду. Оттуда он и домой уехал, в свой Душанбе. Писал Лизе, звал. Несколько раз она ответила, а потом мать поймала, изорвала письмо, а Лизу — веревкой. Ей — что десять лет дочери, что семнадцать. Бабушка в тот раз веревку отнимала, так и ей досталось. А вскоре Лиза вышла замуж за Анатолия.

В Лизин день рождения, восемнадцатилетие, мать назвала гостей и такую устроила гулянку, что все дивились: известно, Палатка не то что свое отдать, чужого рядом не клади. А тут… На столе чего только не наставлено, поросенка не пожалела заколоть, водки целый ящик, Анатолий из магазина и привез, на самосвале.

Вся улица пришла, ели, пили, плясали. Лиза в тот вечер в первый раз пила водку. И возненавидела. А тогда с одной стороны мать: «Пей, дочушка, за твое здоровье, за счастье, дак!», а с другой — Анатолий, одной рукой стопку в губы тычет, другой облапить норовит. Пока Лиза от него отодвигалась да потную его ручищу сбрасывала с плеча, он ей одну стопку, и другую…

Бабушка кричит: «Толька, кобель бесстыжий, чего к ребенку прилип? Отстань! А ты, Зинаида, чего? Креста на вас нету, совести никакой, Лиза, иди, деточка, ко мне, не слушай их, не покоряйся!» Хотела Лиза встать, ноги не держат, и Толька тут как тут, дышит в ухо, обхватил, не пускает. Одной рукой за спину, другой коленку хватает. А мать все свое, красная, волосы как у ведьмы: «Ты меня, Лизка, слушай, ага? А то не будет у тебя в жизни никого и ничего, дак. С солдатней гулять последнее дело, использовал — и в сторону, дак. Шибко образованных тоже остерегайся, был у меня… папаша твой, мать его… Студе-ент… Слова разные шепчет, врет все! Любовь, говорит. Не веришь? На стройке они тут были, он у меня и стоял. Чернявый, ты в него, дак. С Ленинграда сам-то, отец профессор, ага, так что ты у нас, Лизавета, не кто попало, не Палаткина дочь, а профессорская внучка! О-ох…