Сол Беллоу - Хендерсон — король дождя

Через две-три мили после ходьбы и лазанья по крутизне показалось селение. Дома здесь были побольше, чем у арневи, некоторые даже из дерева. В сгущающейся тьме постройки казались еще массивнее. Подступала ночь, на небе засветились звезды.

Королевский дворец был огорожен двумя рядами колючего кустарника вперемежку с остроконечными камнями величиной с исполинского тихоокеанского моллюска, способного заглотить человека. Перед ними тянулась клумба, засаженная растениями с ядовито-красными бутонами.

Подойдя ко входу во дворец, мы застыли в положении «смирно», но нас повели дальше, к центру селения. Люди, отложив ужин, выходили из своих похожих на пчелиный улей хижин, чтобы посмотреть на пришельцев и приветствовать их смехом и отрывистыми восклицаниями на высоких тонах. Между хижинами бродили коровы, и в свете угасающего дня я разглядел огороды на задворках. Похоже, варири жили лучше арневи, у них была вода, и, следовательно, им не угрожала моя помощь.

Я не обижался на селян за их смешки, забавлялся вместе с ними, махал рукой, приподнимал шлем. Однако меня раздражало то, что меня не спешат представить королю Дафу.

Нас с Ромилеем привели на какой-то двор и усадили у стены дома, который выглядел лучше других. Поперек двери белой краской была нанесена полоса. Она означала, что здесь находится некая официальная резиденция. Патрульные, которые взяли нас в плен, ушли. Сторожить остался только один человек. Я мог выхватить у него ружье и одним движением превратить его в металлолом — но зачем? Я предпочел ждать. В ожидании того, что их нанижут на вертел, прохаживались по двору куры. Голые ребятишки, что прыгали через веревочку. Небо было цвета обожженной глины, потом и вовсе сгустилась тьма. Дети и куры разбежались. Мы с Ромилеем остались одни под присмотром охранника.

Пришлось ждать, а для непоседы бездействие — мука мученическая. Не знаю, кто нас посадил — своего рода полицейский, следователь или просто здешний управляющий делами. Может быть, сквозь дырку в стене он разглядел меня и теперь раздумывал, как ему вести себя со мной. Не исключено, что он вообще решил взять нас измором, а сам задремал.

Я был вне себя. Вероятно, я сильнее, чем кто-либо на свете, ненавижу ожидание. Оно вредно для моего здоровья.

Я сидел на полу усталый, издерганный, и в душу лезли несуразные страхи.

Настала теплая ночь, высыпали звезды, выплыл лунный серп. Человек в хижине злорадствовал — белого путешественника подвергли неслыханному унижению.

И тут произошел один из тех малоприятных инцидентов, на которые так щедра жизнь, — особенно моя жизнь. Я жевал черствый сухарь и вдруг услышал, как хрустнул во рту мост. С момента приземления самолета я старался не повредить протез. Дантиста в африканской глуши не сыщешь.

Мысль о зубах не покидала меня всю дорогу. Я думал о них, когда боролся с Айтело. Я думал о них в Штатах, когда жевал карамельку в кино или грыз в ресторане куриную косточку. Я думал о них всякий раз, почувствовав во рту какую-нибудь соринку, и с замиранием сердца исследовал языком каждую впадинку в ротовой полости.

И вот случилось то, чего я так боялся. Я выплюнул в платок сломанный зуб и в полнейшем отчаянии чертыхнулся. На глазах у меня выступили слезы.

— Что случиться, господин? — спросил Ромилей.

Я вытащил зажигалку.

— Зуб сломал, будь он неладен!

— Это есть плохо. Больно?

— Боли нет. Но противно и некстати.

То, что случилось, заставило меня вспомнить, сколько труда было положено на мои зубы.

Первый мост мне поставила после войны в Париже мадемуазель Монтекукколи. Ее рекомендовала Берта, девица, нанятая ходить за двумя нашими дочерьми. Генерал Монтекукколи был последним противником маршала Тюренна и, прибыв на его похороны, бил себя в грудь и рыдал.

С мадемуазель Монтекукколи не все шло гладко. Работая над моим ртом, она наваливалась мне на лицо своим пышным бюстом, так что я едва мог вздохнуть.

Зубоврачебный кабинет мадемуазель Монтекукколи находился на рю дюр Колизее. Двор, мощенный серо-желтым камнем, помятые мусорные баки, коты, таскающие из них остатки снеди, метлы, ведра и общественный туалет. Лифт поднимался так медленно, что вы могли справиться о времени дня у людей, которые шли по лестнице, вьющейся вокруг лифтовой шахты. Я приходил к стоматологу в твидовом костюме и шевровых штиблетах.

Сейчас, сидя в ожидании, я вспоминал все это: двор, медленный лифт, пятидесятилетнюю мадемуазель Монтекукколи, ее губки в форме сердечка, ее застывшую франко-итало-румынскую улыбку и большой бюст. Охваченный ужасом, я усаживаюсь в зубоврачебное кресло. Прежде чем поставить мост, она удаляет нерв. Потом сует мне в рот деревянную палочку, велит: «Grincez! Grincez les dents!» [6] Работайте зубами, жуйте! ( фр. ) — и сама скрипит зубами, показывая, что нужно делать.