Эдвард Эбби - Банда гаечного ключа

В пустыне ему стало легче. Неясная злость понемногу отпускала. На обочине грунтовки, на которую он съехал с автострады, подальше от шумного движения, он устроил себе пикничок. Грунтовка эта вела на восток, к вулканическим обрывам гор Кофа, находившимся в десятке миль отсюда. Он сидел на теплом камне, нагретом жарким весенним солнцем, жуя свой сэндвич — сыр, ветчина и маринованный огурчик в луковой булочке, — запивая его пивом, и каждая его пора, каждый нерв раскрывались навстречу сладкому покою и тишине пустыни Аризона. Он огляделся вокруг и обнаружил, что все еще хорошо помнит названия почти всех этих низкорослых деревцов: мескитовое дерево (прекрасное топливо, если нужно обогреться и приготовить еду, бобы, которые сгодятся в пищу в трудные времена, тень — для выживания в пустыне); зеленокорое паловерде со стволом и ветвями, полностью лишенными листьев (весь хлорофилл находится в его коре); изящная, тоненькая скумпия, плывущая, как мираж, омываемый горячим песком пустыни.

Хейдьюк двинулся дальше. Горячий яростный ветер пустыни свистел мимо его открытого окна со скоростью 65 м/сек, трепал рукав его рубашки, целовал ухо, а он ехал все вперед и вперед, на северо-восток, в прекрасную страну, добрую страну, страну Бога, страну Хейдьюка, ей-богу. И пусть она такой и остается. Не то, видит Бог, будет худо.

Ему двадцать пять лет отроду. Он невысок, широк в кости, крепок и силен, этот парень, мускулистый и плотный, сложенный как борец. У него густая щетина на лице, крупный рот и здоровые зубы, широкие скулы и густая копна иссиня-черных волос. Что-то от индейцев шони было в его крови, что-то в его генетическом коде от каких-то далеких, быть может, предков. Его руки, большие и мощные, светлая кожа под черными волосами; долгое время он был в джунглях, а потом в госпитале.

Не выпуская из рук баранки, он выпил еще одну банку пива. Две с половиной упаковки по полудюжине банок до Лиз Ферри. Здесь, на открытых просторах Юго-запада, они с друзьями измеряли расстояния в этих упаковках по шесть банок пива, выпитых каждым из них. Лос-Анджелес — Феникс — четыре упаковки; Таксон — Флегстаф — три; Феникс — Нью-Йорк — тридцать пять упаковок. (Время относительно, давным-давно сказал Гераклит, а расстояние есть функция скорости. Конечной целью развития транспортных технологий является аннигиляция пространства, сжатие всего сущего в одной предельной точке. Отсюда следует, что упаковки с пивом этому способствуют. Скорость — самый сильный наркотик, а алкоголь — горючее ракет. Всю эту теорию Хейдьюк сформулировал совершенно самостоятельно).

Он чувствовал и разделял веселое возбуждение солнца, ток алкоголя в крови, удовольствие от своего джипа, бежавшего ровно, спокойно, надежно, нацелившегося носом прямо на красные утесы страны каньонов, пурпурные столовые горы, розовые скалы и голубых птиц. Все датчики его сложной нервной системы показывали тревогу. Но так было всегда. И он был счастлив.

Где-то был особый лагерь Особого подразделения. Где-то был особый указатель, который висел вместе с флагами конфедерации между въездными воротами и особым лагерем. Он гласил:

Если ты убиваешь ради денег — ты наемник.

Если ты убиваешь ради удовольствия — ты садист.

Если ты убиваешь ради и того, и другого — ты Зеленый Берет.

Добро пожаловать!

«Добро пожаловать» в прекрасную страну. Горы Флегстафа маячили далеко впереди — высокие пики с шапками снега. Серо-голубой дым лесопилок плыл на фоне зеленоватого хвойного тумана Национального парка Коконино — огромного пояса вечнозеленых лесных угодий северной Аризоны. Свежее дыхание прохладного, чистого воздуха, тяжелый запах резины, запах дыма влетали к нему через открытое окно. Ни одно облачко не коснулось неба над горами; оно было глубоким, темно-синим, как безграничная страсть.

Хейдьюк улыбнулся, изгибая ноздри (изометрическая йога), открыл следующую банку пива. Он направлялся во Флегстаф: население — 26 тыс., 6900 футов над уровнем моря. Он вспомнил одного копа в этом городе, которого он всегда хотел найти и поквитаться. Несправедливый арест, ночь в камере с двадцатью вонючими навахо. Целых три года что-то гноилось в уголке его мозга, какой-то непроходящий зуд.

Какого черта, подумал он, почему не сейчас? Он свободен, никакого занятия получше у него нет. Почему бы и не сейчас, в конце концов? Он остановился, чтобы наполнить бак у бензозаправки самообслуживания, проверил масло, затем нашел в телефонной книге нужное ему имя и адрес. Ему нетрудно было запомнить это имя: именной знак на кителе, так же как и кокарда, как и флажки на лацканах, стояли перед мысленным взором Хейдьюка так явно, как будто это случилось прошлой ночью.