Лев Воробьев - В облупленную эпоху

— Что же для тебя важно? — спросил Боря и прислонился к косяку распахнутой двери с таким видом, будто вышел подышать свежим воздухом. Я сказал, что для меня важно знать, сколько денег получил Боря в конвертах.

Он посмотрел на меня с улыбкой:

— Я положил все деньги, до единого рубля, на книжку, на имя ее сына!

Я похлопал его по плечу и заметил, что выглядит это очень благородно.

Мы вернулись к крыльцу гостиницы. Входная дверь была заперта, но оба окна по бокам от нее были открыты настежь. Я решительно поднялся по ступеням, сел на подоконник, перекинул ноги внутрь. Боря пролез вслед за мной. В креслах спали швейцар и женщина, положившая толстую ногу на чемодан.

Шепотом я спросил Борю, где ключ от номера, и он извлек его из заднего кармана брюк. Я сказал, что прописаться можно и завтра утром, а сейчас я хочу спать. После этих слов я забрал у него ключ и пошел по лестнице, Боря семенил за мной. Борин номер был в самом конце коридора, напротив комнаты с табличкой «Бытовая». Получив ответ — какая из коек его? — я рухнул навзничь на свободную. Боря зажег лампочку в изголовье своей койки, начал шуршать бумагой.

— Я что-то проголодался, — сказал Боря, раскладывая на тумбочке какую-то снедь, — прошу угощаться…

Я сбросил с ног кроссовки, потянулся и сказал, что если бы у Бори вдруг оказалась какая-нибудь выпивка, то это была бы ни с чем не сравнимая удача, и Боря достал из тумбочки початую бутылку. Я сел на кровати. На тумбочке, на мятой кальке, были разложены кривые огурцы, казавшиеся темно-фиолетовыми маленькие помидоры, луковица, хлеб, соль в спичечном коробке, какие-то очень сухие с виду рыбки с обломанными хвостиками.

— Это мойва, из здешнего буфета, — проследив направление моего взгляда, объяснил Боря, плеснул немного водки в единственный граненый стакан. — Давай, ты первый. За освобождение!

Я выпил и закусил помидором. Боря налил себе, понюхал содержимое, поморщился и, выпив, оторвал от спинки одной из рыбок лоскуток с торчащими из него костями. Отделяя кости, он передернулся и спросил:

— Так чего тебе не хватает в моем рассказе?

Я попросил Борю налить мне еще, а когда выпил, когда почувствовал, как тепло растекается по всем моим самым мельчайшим капиллярам, сказал, что в его рассказе мне не хватает свободы воли и выбора.

— Чего-чего? — вытаращился Боря, но я, отщипнув по его примеру рыбки, сказал, что некоторые считают и выбор и свободу воли всего лишь иллюзиями, существующими для разбавления скуки нашей жизни, но тогда мы все равно что блохи, сидящие на собаке и уверенные, что это ради них собака бежит к углу дома поднять лапу.

— А… Ну да, ну да, — сказал Боря. — Выпей! — снова плеснул в стакан.

Чувствуя, что говорю не то, я сказал, что и меня любили женщины. Боря кивнул. Я сказал, что некоторые любили очень сильно.

— Ты выпей, — попросил Боря.

Я сказал, что хватит, что я могу улететь, и лег на койку лицом вниз. Боря пошебуршился, покашлял, поскрипел пружинами.

— Эй! — позвал он. — Ты разденься, ляг по-людски.

Я не ответил.

— Послушай, э-э… э-э, дай мне сигаретку, а?

Я пробормотал в подушку, чтобы он сам взял сигареты и спички в сумке, но курить пусть выходит в коридор.

— Конечно, конечно, — и я услышал, как он вжикнул молнией моей сумки и вышел из номера.

Тогда я встал на четвереньки, удерживая равновесие на дрожащем матраце, дернул шпингалет и распахнул окно. Потом разделся, выпил полстакана отдающей сероводородом воды из графина, погасил лампу, но только я лег, как дверь распахнулась и в лицо мне ударил яркий свет из коридора.

— Вот ты где! — взвизгнули на пороге. — А я жду, жду, жду, все глаза проглядела, а ты здесь!..

Я натянул простыню на голову и попросил оставить меня в покое, однако женщина, споткнувшись об угол ковровой дорожки, ворвалась в номер и с размаху уселась мне на ноги.

— Ты с кем здесь пил? — спросила она, пытаясь стянуть с меня простыню.

Я сказал, что пил с другом, что сейчас хочу спать и что мне утром на работу.

— На какую еще работу? — рассмеялась она.

Я сказал, что на самую обыкновенную: в краеведческий музей, где скоро откроется новая экспозиция.

— Ой, не могу! — она вновь рассмеялась. — Хочешь, чтобы тебя снова с милицией оттуда вывели?

Я сказал, что не совсем понимаю, что она имеет в виду, но нам все равно лучше будет поговорить завтра. Она с еще большей настойчивостью потянула простыню, неожиданно вскрикнула: я услышал Борин голос.

— Привет! — буркнул он, входя в номер. — Вот и я!..