Рейчел Кинг - Сорочья усадьба

Внутри ее тоже что-то шевелится: уж не просится ли уже на свет божий зародившаяся в ней жизнь… или это ее внутренности переворачиваются при виде утробного плода.

Но это еще не все, она чувствует, это далеко не все. Она вытаскивает еще одну банку, видит в ней крохотную ножку ребенка и не может сдержать слез; ей очень жалко и этого ребенка, и его мать. И себя тоже жалко. Руки ее тянутся к полкам независимо от ее воли, отодвигая в сторону угрей и прочих заспиртованных животных, пока в самом конце шкафа не натыкаются на банку, откуда на нее смотрит чье-то лицо… это лицо ребенка. Она осторожно, держа двумя руками, извлекает ее и видит на этикетке одно слово: «Оспа». В банке плавает отделенное от головы студенистое рябое лицо, маска с дырами вместо глаз. Бывшее лицо ребенка. Это уже не какая-нибудь диковинка, предмет страстных желаний заполучить его в свою коллекцию, чтобы потом любоваться. Это было когда-то маленьким ребенком.

Банка выскальзывает у нее из рук и вдребезги разбивается о пол. Жидкость заливает ей платье, ноги, и детское личико шлепается на пол, как мертвая рыбина. Ей кажется, что она собственной кожей ощущает его холодную плоть.

Дора кричит, отшвыривает его ногой и отскакивает в дальний угол комнаты. Так вот почему он не хочет детей. Вот что происходит с ними, когда они заболевают или умирают, — они становятся трофеями подобного шкафа. Надо сделать все, чтобы защитить ребенка, которого она носит в себе, а это значит, она должна оставаться дома и делать все, чтобы уберечь его от любой опасности. К черту Генри и его дикие приключения. Она опускается на пол, кладет голову на колени и рыдает.

Всего через несколько минут в таком положении ее находит Генри.

Он бежит к ней, но под ногами его хрустит стекло, и он застывает на месте как вкопанный.

— Что это? Что тут случилось?

Он опускается на корточки и смотрит на детское личико, лежащее на полу, на лужу и стеклянные осколки.

— Это отвратительно! — кричит она. — Как тебе пришло в голову хранить у себя такое?

Она ждет, что он подойдет к ней, обнимет, успокоит. Но он молча выпрямляется, оставаясь на месте.

— Не болтай глупостей. Ты что, думаешь, это я убил его? Это просто медицинский экспонат, ничего больше.

— Но где ты его взял?

— В больнице.

Он смотрит на шкаф и видит, что порядок в нем полностью нарушен.

— А-а, вижу, ты нашла и другие мои образцы. Все они получены мной в больнице. Их должны были сжечь.

— А как же матери этих детей?

— Они от них отказались! Господи, женщина, что это на тебя нашло?

— Но это же были живые дети! — кричит она.

Плечи ее так и ходят, она безуспешно пытается удержать рыдания.

Генри переступает через лужу на полу, усеянную осколками битого стекла, и подходит к Доре. Наклоняется к ней. Она чувствует на лице его горячее дыхание, видит пылающие щеки и суровую складку губ. Он хватает ее за плечи, с силой ставит на ноги и начинает трясти до тех пор, пока она не чувствует, что сейчас ее вырвет прямо ему на костюм.

— Возьми себя в руки! — кричит он ей в лицо.

Слюна его брызжет ей прямо в глаза.

Собрав все силы, Дора толкает его и сама изумляется, как эффективно у нее получается. Он отлетает назад, падает прямо на шкаф, который от сильного удара шатается, однако не падает; злость на лице его вдруг сменяется удивлением. Дора поднимает юбки и стремглав бежит к двери, не забыв перепрыгнуть через осколки на полу. Бежит она не от страха, совсем иное чувство движет ею — горе, отчаяние, разочарование. Теперь она знает: нужно как можно скорей бежать из этого дома, прочь из этих сырых комнат, с полутемными углами и душными стенами.

На дворе все еще идет дождь. Он омывает ей лицо; волосы и платье ее промокают насквозь, платье прилипает к телу, но она все бежит и бежит по направлению к реке. Отдаленный рев разбушевавшейся реки приближается, становится громче. Она подбегает к калитке ближайшего к дому пастбища, пальцы нащупывают запор, она оставляет ее открытой и бежит дальше, не останавливаясь и не оглядываясь, не желая видеть, догоняет ли ее Генри. Ей кажется, ветер доносит до слуха ее имя, но трудно сказать наверняка из-за шума воды. Вот и берег, она останавливается, чтобы перевести дыхание. Делает несколько глубоких вздохов; воздух настолько сырой, что становится больно в легких.

Дора сворачивает налево и идет по течению, к холмам. Вода бурлит совсем рядом, покрытая клочьями коричневой пены; уровень так высоко, что ей приходится обходить на пути огромные замоины. Длинная трава цепляется за юбки, ботинки промокают насквозь от дождя и раскисшей почвы. Там, где растут уже желтеющие плакучие ивы, река делает поворот. Дора проходит мимо них; в воздух медленно поднимается сорока, с пронзительным криком зависает на месте, потом летит вслед за ней.