Пол Боулз - Дом паука

Стенхэм почувствовал, что гневные слова готовы сорваться с его губ, но сдержался и сказал только:

— Мне кажется, я не совсем вас понимаю. Вы хотите, чтобы они изменились, перестали быть самими собою, то есть совершенно счастливыми людьми?

Ли взглянула на него, словно измеряя его умственные способности.

— Тогда будьте добры, объясните мне, почему вы решили, что эти беззащитные рабы счастливы? Или вам не приходилось над этим всерьез задумываться? Или они счастливы по определению, потому что полностью изолированы от остального мира? Ведь они же рабы, живущие в невежестве, суеверии, болезнях и грязи, а вы сидите здесь и преспокойно уверяете меня, что они счастливы! Вам не кажется, что вы слишком далеко зашли?

— Не дальше, чем вы. Я говорю: предоставьте их самим себе. Вы же говорите, что они должны измениться, должны стать чем-то.

Стенхэм не на шутку разволновался. Именно это все время стояло между ними. Может, на сей раз удастся все прояснить.

Ли нетерпеливо мотнула головой.

— Их изменят, — сказала она тоном человека, имеющего доступ к секретным источникам информации.

— Вы и Истиклал, — пробормотал Стенхэм.

— Послушайте, мистер Стенхэм. Мне кажется, мы недостаточно хорошо знакомы, чтобы затевать ссоры. Я не права?

Стенхэм промолчал. Обращение «мистер Стенхэм» подчеркивало дистанцию между ними — она существовала всегда, но осознал он ее только сейчас. Ли была не так досягаема, как ему казалось, бесконечно недосягаема — и действительно, сейчас даже трудно было представить, что они могут говорить откровенно. Стенхэм оглянулся: выстроившись вдоль стен, друг напротив друга, официанты — марокканцы и европейцы — исподволь наблюдали за ними.

— Улыбнитесь, — сказал он.

Ли смутилась, ее губы чуть дрогнули в подобии улыбки.

— Острые у вас зубки, — сказал Стенхэм. — В детстве у меня был лисенок с густой шерсткой и большим пушистым хвостом. И всякий, кто его видел, пробовал приманить и погладить. Остальное можете представить сами.

На этот раз Ли улыбнулась.

— По-моему, мистер Стенхэм, у меня нет ни большого пушистого хвоста, ни густой шерсти.

— Вам не кажется, что нашей дружбе-вражде пошло бы только на пользу, если бы вы называли меня не мистер Стенхэм, а просто Джон?

— Возможно, — согласилась Ли. — Постараюсь не забыть о вашей просьбе. Постараюсь не забыть также, что вы — безнадежный романтик, который ни на йоту не верит в человечество.

Она пристально смотрела на него, и он почувствовал раздражение оттого, что ее взгляд пробуждает в нем такое беспокойство.

— Вы сообразительная, — заметил он не без иронии.

— Вы здорово напоминаете мне одного моего приятеля, — продолжала она, по-прежнему не сводя с него глаз. — Довольно симпатичный парень, но вконец запутавшийся в своих теориях о жизни. Хотите — верьте, хотите — нет, но вы даже внешне на него похожи. Еще он пишет неплохие стихи. По крайней мере, они кажутся такими на первый взгляд, пока вы вдруг не остановитесь и не спросите себя, а что все это, собственно, значит.

— Я стихов не пишу, — ответил Стенхэм хмуро, но все же улыбнулся Ли.

— И готова спорить, что в ваших судьбах тоже много общего, — продолжала она, словно не расслышав замечания Стенхэма. — Вы никогда не состояли в коммунистической партии? Он — состоял. Помнится, надевал спецовку и торчал на углу, продавая «Дейли Уоркер». Потом увлекся йогой, а последнее, что я слышала, это то, что он принял католичество. При этом не переставая быть алкоголиком.

На лице Стенхэма промелькнула тревога, но теперь он улыбался.

— Что ж, — сказал он, — думаю, вы нарисовали вполне законченный портрет человека, категорически на меня не похожего.

— Я так не думаю, — твердо возразила Ли. — Я способна чувствовать сходство. Интуиция, — добавила она, словно стараясь предупредить подобное же саркастическое замечание Стенхэма.

— Ладно, оставим это. Может быть, я и вправду похож на него. Может быть, когда-нибудь мне вздумается стоять на голове, или ходить к мессе, или вступить в Общество анонимных алкоголиков — или все сразу. Кто знает?

— И еще кое-что, — не отступала Ли. — Только вспомнила — ну конечно же! — когда он вышел из партии, у него появились разные мании. Он подозревал всех и каждого в том, что тот тайный коммунист. Чтобы он доверял вам, надо было быть по меньшей мере каким-нибудь индуистским божком. Он чуял пропаганду повсюду.

— Вот как, — сказал Стенхэм.

— Не знаю, может быть, вы сами не сознаете этого, но за то время, что мы сидим здесь, вы дважды успели обвинить меня. Вспомните, что вы сказали минуту назад.