Пол Боулз - Нежная добыча

Там были две пещеры: маленькая слева, и вторая, пошире и повыше, — чуть правее. Они остановились у меньшей.

— Входи, — сказали они пастору. Внутри было не очень светло, и много разглядеть не получилось. Двое остались снаружи у входа.

— Твой бог живет здесь, — сказал один. — Говори с ним.

Пастор опустился на колени.

— Отец мой, услышь мой голос. Пусть мой голос дойдет до Тебя. Во имя Иисуса прошу…

Индеец окликнул его:

— Говори на нашем языке.

Пастор сделал над собой усилие и, запинаясь, возобновил свои мольбы на диалекте. Снаружи послышалось одобрительное ворчание. Чтобы перевести мысли на по-прежнему чужой язык, требовалась сосредоточенность, и разум пастора несколько прояснился. А утешительное сходство этой молитвы и тех, что он читал своей пастве, помогло успокоиться. Продолжая говорить, все меньше и меньше запинаясь, он почувствовал, как его пронизывает неимоверная сила. Он уверенно поднял голову и продолжал молиться, уставив глаза в стену перед собой. И тут же услышал крик:

— Мецабок тебя слышит. Говори ему еще.

Губы пастора замерли, а глаза впервые увидели красную руку, нарисованную на камне, угли, пепел, цветочные лепестки и деревянные ложки, разбросанные вокруг. Но ужаса он не ощутил; с ним уже покончено. Самое важное сейчас — он себя чувствовал счастливым и сильным. Его духовное состояние — физический факт. Молитвы Мецабоку — тоже, конечно, факт, но сокрушался об этом он лишь умственно. Толком не завершив мысль, он решил, что прощение будет дано, стоит лишь попросить Господа о нем.

Чтобы наблюдатели снаружи остались довольны, он добавил к молитве несколько фраз для порядка, встал и вышел на свет. Впервые в чертах двух маленьких людей он заметил какое-то оживление. Один сказал:

— Мецабок очень счастлив.

Второй сказал:

— Жди.

С этим оба поспешили к отверстию побольше и пропали внутри. Пастор сел на камень, уткнув подбородок в руку, лежавшую на головке трости. Его по-прежнему пронизывало странное торжество — он словно вернулся к самому себе.

Около четверти часа он слушал бормотание, доносившееся из пещеры. Наконец, оба вышли, такие же серьезные. Любопытство разбирало пастора, и он спросил:

— Здесь живет Ачакьюм?

Они кивнули. Пастору хотелось зайти еще дальше и спросить, одобряет ли Ачакьюм то, что он сам разговаривал с Мецабоком, но такой вопрос прозвучал бы дерзко; а кроме того, пастор был уверен, что ответ будет утвердительным.

В деревню они вернулись к ночи, весь путь проделав пешком. Индейцы шли чересчур быстро для пастора Дау, а останавливались они всего раз — поесть сапоты, найденной под деревьями. Пастор попросил отвести его к дому Николаса. Когда они достигли хижины, заморосило. Пастор сел в дверях под свисающим тростниковым карнизом. Он совершенно выбился из сил; то был один из самых утомительных дней в его жизни, а ведь он даже еще не вернулся домой.

Два его спутника сбежали, едва появился Николас. Тот, очевидно, уже знал о его визите в пещеру. Пастору показалось, что лицо индейца никогда не было таким красноречивым, таким любезным.

— Utz, utz, — сказал Николас. — Хорошо, хорошо. Ты должен есть и спать.

Поев фруктов и маисовых лепешек, пастор почувствовал себя лучше. В хижине клубился дым от костра в углу. Пастор откинулся на спину в низком гамаке, который маленькая Марта время от времени покачивала, мягко дергая за веревочку. Его одолевал сон, однако хозяину, похоже, хотелось поговорить, и пастор был не прочь этим воспользоваться. Едва он открыл рот, Николас подошел с заржавленной жестяной коробкой из-под галет. Присев у гамака на корточки, он тихо сказал;

— Я покажу тебе мои вещи.

Пастор пришел в восторг; это доказывало высокую степень дружелюбия. Николас открыл коробку и вытащил несколько квадратиков набивной ткани, похожих на образцы товара, старую склянку с таблетками хинина, длинный клочок газеты и четыре медные монетки. Он дал пастору время изучить каждый предмет. Дно коробки было толсто выстелено оранжевыми и голубыми перьями, достать которые Николас и не подумал. Пастор понял, что ему выпало узреть сокровища этого дома, что эти вещи — редкие произведения искусства. Он осмотрел каждую с великой серьезностью, а обратно хозяину в руки передавал, выражая восхищение подобающими словами. Наконец он произнес:

— Благодарю тебя, — и снова откинулся в гамаке. Николас вернул коробку женщинам, сидевшим в углу. Вернувшись к пастору, он сказал: