Джоанн Харрис - Персики для месье кюре

Он резко оборвал себя. Отвернулся. А я смотрела на него со все возраставшим удивлением. Ледяная четкость речи и ясность мыслей были по-прежнему вполне ему свойственны, но стоило взглянуть на его лицо, и никаких сомнений не оставалось: Франсис Рейно — пусть не прямо, пусть страшно стесняясь — просил о помощи!

Я с трудом могла себе представить, как он на это решился, ведь ему безумно трудно было просить об этом, тем более меня. Безумно трудно после всего, что здесь случилось, признаться себе, что ему необходим и еще кто-то — тем более такой человек, как я…

Мир Рейно — черно-белый. Он полагает, что в таком свете вещи становятся проще. На самом деле его черно-белые представления обо всем только ожесточают сердца, только укрепляют предубеждения и мешают хорошим, в общем, людям понять, какой вред они творят. И если случается нечто, что бросает вызов мировосприятию таких, как Рейно, тогда все эти черно-белые образы словно расплываются, приобретая совсем иной цвет — миллион различных оттенков серого; а подобные Рейно люди утрачивают почву под ногами и тщетно барахтаются, хватаясь за любую соломинку и пытаясь вырваться из лап урагана.

— Извините, — сказал мне Франсис Рейно. — Что вы-то, собственно, можете тут поделать? Забудьте, пожалуйста, что я осмелился просить вас об этом.

Я улыбнулась.

— Конечно, я вам помогу! — воскликнула я. — Если смогу. И при одном непременном условии…

Он недоуменно на меня посмотрел:

— При каком условии?

— Если вы, Христа ради, съедите наконец этот персик!

Понедельник, 16 августа

Люк забежал утром — Рейно сказал ему, где мы остановились, — и застал нас за завтраком: персики и горячий шоколад. Для сервировки стола мы воспользовались разномастной посудой Арманды; правда, со старинными, расписанными вручную чашками из тончайшего фарфора, прозрачного, как человеческая кожа, со слегка выщербленными позолоченными краями совершенно не сочетались традиционные изделия здешней местности, расположенной между реками Жер и Танн, притоками более мощной Гаронны. На миске Анук был нарисован кролик; на миске Розетт — выводок цыплят. А на моей красовались цветы и кудрявыми буквами было написано имя: Сильви-Анн . [20] Настоящее имя Вианн Роше было Сильвиан Кайю — об этом подробно рассказано в романе Дж. Харрис «Леденцовые туфельки».

Может, это какая-то родственница Арманды? Миска выглядела достаточно старой. Сестра, кузина, дочь, тетя? Интересно, каково было бы держать в руках миску или чашку с написанным на ней моим настоящим именем, которую подарили бы мне, скажем, мать или бабушка? Впрочем, какое имя могло бы быть на ней написано? Скажи, Арманда? Которое из великого множества моих имен?

— Вианн!

Этот возглас, раздавшийся из раскрытой двери, резко вернул меня к действительности. Тембр голоса у Люка стал иным, более низким, и он, похоже, совсем перестал заикаться, хотя в детстве очень страдал от этого. Но в целом все тот же — те же темные волосы падают на глаза, та же улыбка, одновременно и открытая, и немного коварная.

Он сперва обнял меня, потом Анук и с искренним любопытством уставился на Розетт, которая приветствовала его оскаленными зубами и резким обезьяньим кличем — чак-чакк! Это сперва его озадачило, но затем он расхохотался и сказал:

— Я тут вам кое-что из еды притащил, хотя вы, похоже, уже позавтракали.

— Это обманчивое впечатление, — сказала я с улыбкой. — Здешний воздух невероятно возбуждает ап-петит.

Люк просиял и вручил мне пакет со свежими круассанами и pains au chocolat . [21] Популярные во Франции булочки с шоколадной на-чинкой.

— Поскольку это я виноват в том, что вы сюда приехали, — сказал он, — распоряжайтесь здесь, как у себя дома, и живите, сколько хотите. Бабушка была бы очень довольна.

Я спросила, как он намерен поступить с домом, став его законным владельцем, но он лишь плечами пожал.

— Я еще и сам не знаю… может, буду тут жить. Но это, если мои родители… — Он не договорил. — Вы, конечно, слышали о пожаре в вашей chocolaterie ?

Я кивнула.

— Подобные вещи случаются сплошь и рядом, — сказал он, — но моя мама считает, что это не просто несчастный случай. Она уверена, что пожар устроил Рейно.

— Вот как? — сказала я. — А сам ты что думаешь?

Я хорошо помнила Каро Клермон, одну из самых ярых католичек в Ланскне. Свой неукротимый дух она всегда подпитывала за счет всевозможных местных скандалов и драм. Легко можно себе представить, с каким тайным ликованием она приветствовала обрушившийся на Рейно позор; как умело регулировала слухи, прячась за весьма экстравагантными проявлениями показного сочувствия.