Джоанн Харрис - Персики для месье кюре

Примерно час назад из-под решетки на окне начал просачиваться тонкий ручеек воды, который теперь превратился в сплошной неторопливый поток. Вода почти бесшумно стекала по стене и самым зловещим образом скапливалась в дальнем углу подвала. Еще через час лужа распространилась почти до середины моей темницы.

Почему я здесь оказался? Кто меня сюда бросил? Неужели меня пытаются запугать? Признаюсь: я действительно испугался. Но гораздо сильнее разозлился. Кто-то осмелился сделать со мной такое !.. Со мной , представителем Святой католической церкви!..

Ты, конечно, можешь сказать, что я сам все бросил и ушел. Что я должным образом не исполнил свой долг. Что я бежал, как тать в нощи, никому ничего не сказав о своих дальнейших планах. Да, отец, теперь я, пожалуй, готов признать, что зря так поступил, ведь никому и в голову не придет, что я пропал . Возможно, через несколько дней кто-нибудь зайдет ко мне и поймет, что меня давно уже нет дома. Но даже если кого-то это и встревожит, то откуда он узнает, где меня искать? И до какого уровня за это время может подняться вода в темнице?

Полагаю, ты мог бы сказать, что это послужит мне хорошим уроком. Что мне вообще не следовало уходить из дома. Что священнику нельзя просто взять и уйти от Бога и своего призвания. Вот только Бог никогда не разговаривает со мной, как это делаешь ты, отец мой. А в последнее время я все чаще ловил себя на мысли, что мое призвание, точнее, моя профессиональная деятельность — это всего лишь способ привнести хоть какой-то порядок в мир, который становится все более странным, исполненным хаоса. Но без церкви я и впрямь беззащитен; это доказывают и те затруднения, что выпали на мою долю в последнее время. Подобно Ионе [56] Еврейский пророк Иона, получив от Бога повеление идти в Ниневию с проповедью покаяния, не послушался Его и отплыл на корабле в иные места, но корабль попал в страшную бурю, и Иона попросил моряков бросить его в море, понимая, что это наказание ему за грехи. Моряки повиновались, и буря утихла, а Иону проглотила большая рыба (в Евангелии — кит), в чреве которой он пробыл три дня и три ночи. — Ион 1:2. я был проглочен и оказался в животе чего-то неведомого и слишком большого, чтобы сражаться с ним в одиночку.

Я подтащил упаковочные клети к дальней стене и сложил их в подобие пирамиды. Взобравшись на нее, я смог сквозь решетку увидеть, что находится снаружи. Но смотреть было практически не на что: мне была видна лишь кирпичная стена какого-то здания, выходившего, скорее всего, в узкий переулок, в тот момент затопленный вышедшей из берегов Танн. Из-за окна доносились смешанные запахи: мочи, хлорки и еще какого-то дезинфицирующего средства, к которым примешивался более слабый запах кифа , а также ароматы специй и готовящейся еды. Переулок был, видимо, совсем крошечный; скорее всего, просто проход между домами — вряд ли более метра в ширину, — соединявший главную улицу Маро с берегом реки. Даже в хорошую погоду такими проходами пользуются нечасто, и вероятность, что меня услышит кто-то из прохожих, была крайне невелика.

Ко всему прочему мне еще и страшно хотелось есть — мой желудок давно уже был пуст и бурно протестовал против столь жестокого обращения, ведь я пропустил по крайней мере одну трапезу. Решив немного поесть, я изучил набор продуктов, которые перед уходом сунул в рюкзак; к сожалению, еды оказалось очень немного — я планировал купить кое-какие припасы в дорогу уже после того, как покину Ланскне. Пара банок тунца в масле, немного вчерашнего хлеба, яблоко, бутылка воды. Я с трудом удержался от того, чтобы съесть сразу все.

Но немного утолив мучивший меня голод, я гораздо острее почувствовал страх. Примерно каждые двадцать минут я подходил к двери и принимался барабанить в нее кулаками, словно надеясь, что она каким-то чудом вдруг откроется, хотя прекрасно понимал, что она так и останется запертой. В подвале было холодно — гораздо холодней, чем снаружи, — и вскоре меня стал бить озноб. Я вытащил из рюкзака свой огромный зимний свитер и надел его под куртку. Шерсть грубая, колючая, но мне сразу стало как-то спокойней и уютней. Когда я закрывал глаза, журчание воды, стекавшей по стене, даже понемногу меня убаюкивало. Казалось, я нахожусь на берегу моря, а доносившийся издали рев Танн смутно походил на грохот прибоя. Я прибегнул к старой, еще детской моей фантазии, давным-давно позабытой: будто я вышел в открытое море и плыву навстречу новой жизни. Я не вспоминал об этой игре с тех пор, как уехал в семинарию.