Аллегра Гудман - Семья Марковиц

— Сара, он реакционер, маньяк, — Эд просто убит.

— Ты что, не знал этого? — отмахивается от него Сара. — Ты же с ним разговаривал.

— Я не знал, что он выставит эту бредятину на всеобщее обозрение! Есть же люди, у которых цель жизни: писать письма в газеты. Конек у них такой — выставлять свои предубеждения напоказ. Делать им нечего, вот они и…

— Будет тебе, Эд, они имеют право на свое мнение.

— Не спорю.

— Так что уймись. Беседовать с ним на профессиональные темы тебе не придется. Ты делаешь из мухи слона.

— Ты не понимаешь, вот, к примеру: я и твои отец. У нас тоже есть расхождения, — говорит Эд. — Но не по философским вопросам. Тут у нас с ним полное согласие.

— Ладно, ну а с твоим братом…

— По Ближнему Востоку у нас с Генри единство.

— Как по-твоему, сказать или не сказать Мириам, что ты празднуешь труса? — спрашивает Эда Сара; они стоят у выхода — ждут, когда к самолету подведут кишку.

— Это я праздную труса? Я, что ли, выхожу замуж?

— О чем и речь, — говорит Сара.

Она смотрит в ночь — по ту сторону стеклянной стены на самолет Мириам надвигается пасть длинного крытого телетрапа. Кусать яблоко — так называла это в детстве Мириам.

— Давай ничего не скажем Мириам о письме, идет?

— Я и не думал ей ничего говорить. — Эдуард чувствует, что им помыкают. Разве он не вправе — отец он или не отец — сказать об этом письме дочери? Но Сара стоит на своем: они должны быть выше. А вот и пассажиры: пробивающиеся вперед нахрапистые дельцы, военные, подростки с рюкзачками, семейные пары, отряхивающие крошки, и в этой толпе их дочь, студентка-медичка, она сгибается под тяжестью сумок.

— О-о! Ну пудель и пудель! — волосы падают Мириам на лицо, Сара отводит их назад. — Тебе надо срочно подстричься! Смокинги и цветы у меня под контролем, но дяде Генри придется сходить на примерку. Иначе ему смокинг не подогнать.

Эд молчит. В уме он проворачивает их разговор и так и слышит, как Сара одергивает его:

— Какое это имеет значение? Ты вечно все драматизируешь.

— Никакого. Разве только то, что я всю жизнь потратил на изучение этого вопроса, а также на то, чтобы внушить людям, насколько сложно его решение.

— Эд, ты что, думаешь, он это письмо написал в пику тебе?

— А мне, знаешь ли, плевать, почему он его написал.

— Пап, что случилось? — спрашивает его Мириам.

— Ничего. — Эд подчеркнуто сух.

— Ты что-то нахохлился… не в духе?

— С чего бы мне быть в духе.

— Нам надо окончательно обсудить все с оркестром, — говорит Сара дочери уже по дороге домой.

— Я думала, мы все обговорили, — отзывается Мириам с заднего сиденья.

— Нам остается утвердить песню для первого танца.

— Какого еще первого танца? — взвивается Мириам. — Мам, разнополых танцев на нашей свадьбе не будет.

— Мы что, пуритане? — ворчит сквозь зубы Эд.

Мириам и Джон в их новоиспеченном традиционализме нацелены на ортодоксальную свадьбу со строжайше кошерным столом, совсем молодым и сурово ортодоксальным раввином и разными танцевальными площадками для мужчин и женщин.

— Ты хочешь сказать, что вы с Джоном не будете танцевать первый танец? — спрашивает Сара.

— Нет. Разнополых танцев не будет. Ты что, забыла? Сколько можно об одном и том же…

— Так-то оно так, — говорит Эд. — Только первый танец будет. Сначала ты танцуешь с Джоном, потом со мной. А Джон танцует со своей матерью — вот как оно будет. И только так.

— Папк, ну что — нам опять ссориться? — голос у Мириам жалобный.

Эд пропускает ее слова мимо ушей.

— Мириам, я прекращаю разговоры на эту тему.

— Хорошо, — говорит Мириам.

— Скажу одно. За оркестр плачу я, и, когда придет время, оркестр сыграет первый танец, и мы с тобой пойдем танцевать. Вот и все. Конец дискуссии. Это свадьба, не поминки.

— Детка, — Сара собирается с духом только на подъезде к дому, — если не будет танцев, бабушка и дедушка не поймут.

Когда они идут к двери, Эд пытается обнять Мириам, но она стряхивает его руку и вбегает в дом.

— Не злись. — Эд обижен. Он спускает с плеча ее вещмешок и — налегке — проходит в кухню. Вера не подействовала на дочь благотворно, напротив, сделала ее жесткой и педантичной. От необременительного, присущего их кругу иудаизма она отошла, чтобы стать, и кем — отказницей. Она отказывается есть в ресторанах, если они не под приглядом раввина, отказывается ездить в машине по субботам, отказывается посещать службу в синагоге, куда ходит вся ее семья, потому что мужчины и женщины там сидят вместе, а раввин пользуется микрофоном. И Джонатан такой же, только менее въедливый. Без кипы его не увидишь. Мириам с Джонатаном напечатали пространное пояснение трудно постижимых обрядов, которые выбрали для своего бракосочетания, — шаферы будут раздавать его родственникам и гостям как тем, кто не понимает, что к чему, так и тем, кто любопытствует, что и почему.