Аллегра Гудман - Семья Марковиц

— Папа, — говорит Мириам.

— Да.

— Это же просто смешно. Седер с каждым годом всё укорачивается.

— Я всегда веду седер одинаково, — заявляет Эд.

— Вот уж нет. Ты каждый год его укорачиваешь. А он и с самого начала был слишком короткий. Ты всегда пропускаешь самые важные части.

— Мириам! — шикает на нее Сара.

— С какой стати мы только и говорим, что о меньшинствах? — кипятится Мириам. — С какой стати ты вечно говоришь о гражданских правах?

— Потому что Песах именно о них, — сообщает ей Сол.

— О’кей, ладно, — сдается Мириам.

— Самое время для гефилте фиш, — объявляет Эстелл. -

Эми поднимается, идет с Эстелл на кухню, они приносят закусочные тарелки. На каждой тарелке по куску рыбы на салатных листьях с двумя помидорчиками черри и кляксой соуса с хреном.

Сара встает, советуется — будить ли Иегудит к ужину. Потом подсаживается к Мириам.

— Мириам, — шепчет она, — по-моему, ты могла бы быть более…

— Более что? — спрашивает Мириам.

— Более снисходительной, — говорит Сара. — Ты только и делаешь, что на всех кидаешься. И почему — причин нет. И причин так говорить с папой — тоже нет.

Мириам опускает глаза в книгу и, как ни в чем не бывало, читает про себя на иврите.

— Мириам?

— Что? Я читаю те части, которые пропустил папа.

— Слышала, что я сказала? Ты огорчаешь отца.

— Здесь нет ни одного слова про меньшинства, — гнет свое Мириам.

— Папа говорит о современном контексте…

Мириам поднимает глаза на Сару.

— А как насчет исходного контекста? — вопрошает она. — Как насчет еврейского народа? Насчет Бога?

Из кабинета, волоча за собой плед, плетется Иегудит.

— Мне только салату, — говорит она.

— Рыба отличная, — говорит Сол.

— Потрясающая, — подтверждает Эд.

— Не то слово, — говорит Бен, не переставая жевать.

— Бен! Гадость какая! Ты что, не можешь есть по-человечески? — спрашивает Эйви.

— Это «Золотой ярлык» Манишевица [135] Манишевиц — известная во всем мире старая фирма, производящая кошерные продукты, в том числе и консервированную фаршированную рыбу. Ее выпускают в нескольких видах, один из них — «Золотой ярлык по старому венскому рецепту». , — говорит Эстелл. — Иегудит, где ты подхватила этот вирус? Они уверены, что это моно?

— Да нет… Я не знаю, что это… — говорит Иегудит. — Я неважно себя почувствовала еще в уик-энд, когда мы пошли петь в Еврейский общинный центр для пожилых граждан.

— Как хорошо, что вы туда ходите, — говорит Эстелл. — Какие вы молодцы. Они это так ценят.

— Вроде бы да. Там один старик спросил меня: «А „Ойфн Припечек“ [136] «У печки» ( идиш ) — до Холокоста одна из самых популярных песен евреев Центральной и Восточной Европы. В ней рассказывается, как раввин учит детей азбуке. Слова и музыка Марка Варшавского (1848–1907). вы поете?» Я говорю: «Поем», а он мне: «В таком случае очень вас прошу не петь „Ойфн Припечек“. Кто к нам ни приходит, все ее поют, и такая от этого тоска берет». А потом, когда мы уже уходили, одна старушечка поманила меня пальцем и спрашивает: «Как тебя зовут?» Я сказала, а она мне: «Деточка, ты очень некрасивая, но очень славная».

— Какой ужас! — восклицает Эстелл. — Она что, так и сказала?

— Ага.

— Не может быть! — говорит Эстелл. — Слышала бы ты, что говорят о моих внучках все-все, кому я ни показываю ваши карточки. Погоди, вот будешь подружкой невесты, они еще на тебя залюбуются. А какой цвет ты выбрала для свадьбы? — обращается она к Мириам.

— Что? — Мириам отвлекается от Агады.

Эд смотрит на Мириам: у него такое чувство, что она ведет подкоп под его седер. С чего вдруг она обвинила его, что он каждый год укорачивает службу? Он всегда ведет седер одинаково. Она сама изменилась: то и дело придирается к нему. Становится все педантичней и педантичней. Да кто она такая — ей ли критиковать, как он ведет седер? Что, интересно, она себе думает? Он помнит время, когда она не могла дождаться ужина — засыпала. Помнит, когда она еще сидеть не умела. Когда ее головка умещалась на его ладони.

— С персиковым, по-моему, будут сложности, — говорит Эстелл. — К нему сложно что-то подобрать. Розовый — дело другое. Розовый идет буквально всем. А персиковый мало кому. Когда женились твои мама с папой, мы намучились с цветом, потому что в синагоге все-все было темно-бордовое. В молельном зале — кошмарный темно-бордовый ковер, в вестибюле темно-бордовые обои с ворсистым рисунком. Помнишь, милый? — спрашивает она Сола. Он кивает. — Теперь там все оранжевое. Кто знает, почему они такой цвет выбрали. Но мы, в конце концов, решили, что подружки будут в розовом, — ничего другого нам не оставалось. Снимки вышли очень красивые.