Поль Виалар - Жатва дьявола

— Ладно, приду, — ответил Альбер.

И он опять стал косить, дошел до края поля. Когда все кончил, напился воды и, утолив жажду, вскинул косу на плечо.

— Идем, Адель, — приказал он.

Оба они устали, но не чувствовали себя разбитыми. Адель была вынослива и, не сдаваясь, справлялась с любыми крестьянскими работами; Альбер же за несколько месяцев совсем оправился и опять приноровился к ним. Кстати сказать, солдатская жизнь под открытым небом пошла ему на пользу: он окреп, раздался в плечах и в груди. Сложив снопы в крестцы, Женеты отправились домой; завтра хлеб свезут с поля, нечего было бояться, что пойдет дождь, — стоило только посмотреть на закат. Вон как заходит солнце!

— Я схожу нынче вечером, — заговорил наконец Альбер.

Оба знали, куда он пойдет. Альбер добавил:

— Вот только приберу косы и пойду. Успею еще.

— А ужинать?

— Потом.

Он был голоден, сестра это знала, но с едой можно и подождать, — то, о чем сказал Мишель, было важнее всего.

— Вот видишь, хорошо, что ты с ним поговорила.

— Да, — согласилась Адель, кивая головой.

Ей было очень хорошо. Она чувствовала, как от нее, вокруг нее, поднимается, словно пар, запах пота, славного трудового пота, похожего на испарину, покрывающую тело в минуты любовных ласк.

— Ты ему сказала, зачем я хотел повидать его? — спросил Альбер.

— Я ему сказала, что ты хочешь повидать его. Вот и хватит, он понял зачем. В прошлый раз, когда ты приходил к ним, такая же самая причина была.

— Ты спрашивала насчет двух гектаров?

— О них особо не объясняла. Когда заговорила про это, он усмехнулся и сказал: «Видно, твой брат хочет у меня кой-чего попросить». Я говорю: «Да, верно», — и он добавил: «Когда увижу его, велю ему прийти». Думается, так ладно вышло.

Вышло ладно. Насчет этого они оба были согласны. Однако надо ковать железо, пока горячо, и то уж долго тянули. Они дошли до фермы. Альбер заглянул в большую комнату.

— Дай, мать, сидру, пить хочется. И я пойду.

— Куда ты? Суп готов.

— Адель тебе расскажет.

Он вышел. Под навесом отряхнулся и расчесал пальцами волосы, стоя перед осколком зеркала, который уже давно кто-то приладил с помощью трех гвоздей к столбу, подпиравшему крышу; когда-то перед этим зеркалом брился старик отец, пользуясь большой «опасной» бритвой, которая громко скребла и волоски бороды и кожу, несмотря на мыло, защищавшее их. Альбер взял куртку, но так как в этот час было еще тепло, не надел ее, а, сложив аккуратно, перекинул через руку. На мгновение стало досадно, что у него нет велосипеда, когда у Альсида есть велосипед. Э, не беда! Пешком за двадцать минут дойдешь, а Мишель никуда не денется.

Когда он вошел во двор фермы Обуанов, там все было спокойно. Жатка, на которой он видел Мишеля, стояла в сарае, задрав кверху оглоблю, а лошадь уже отвели в конюшню. Слышно было, как коровы и лошади тихо постукивают копытами в стойлах, хрустят сеном у кормушек. Подошла собака, обнюхала Альбера, опустив хвост, но не залаяла, как будто знала его. Уже завечерело, и стало очень тихо — ни малейшего дуновения ветерка.

Альбер отворил дверь, вошел в большую комнату. В глубине ее работники кончали ужинать при последних отсветах дня. Они вставали из-за стола, вытирали рот; Альбер безотчетно поискал взглядом Альсида, но не увидел его.

— Садись, Альбер, — сказал Мишель, подходя к нему.

Он усадил гостя на край одной из скамеек, принес бутылку вина и два стакана, налил Альберу и себе.

Поклонившись и пожелав покойной ночи, работники вышли друг за другом, оставив хозяина и Альбера одних. Мишель чокнулся с гостем, в тишине ясно было слышно, как звякнули стаканы в знак дружеской приязни двух этих людей.

— Приятно видеть, что ты вернулся. И притом навсегда, — сказал Мишель.

— Пора уж было кончать, — ответил Альбер.

— Да, долго это тянулось, — произнес Мишель со вздохом.

Альбер поднял голову. Если уж для кого это долго тянулось, подумал он, то уж, конечно, для него, а не для Мишеля.

— Да, — ответил он наконец, — прямо уж и не знали мы, когда же конец этому будет.

Разговор шел так, как полагается в Босе. И Альбер и Мишель знали, о чем им надо поговорить, но ни тот ни другой не хотели начать. Отец твердил Альберу: «Никогда первым нельзя выскакивать». Босеронцы глубоко верили этой аксиоме, и случалось, что два собеседника при встрече разговаривали часами и встречались несколько раз, пока наконец один из них решался затронуть единственно интересующую их тему.