Елена Катасонова - Возвращаясь к себе

Боль пронзила с такой остротой и силой, что Лена застонала, вцепившись зубами в подушку. Невозможно… Не по-человечески это… Стыдно и унизительно! Так разве бывает? «А как же? — сказал ей насмешливый голос. — Очень даже бывает, сплошь и рядом, везде. Ты у нас девочка начитанная: и Фрейда читала, и небось Фромма — он пошел много дальше учителя. Мужчине одной женщины мало — особенно в сорок, пятьдесят лет». «Но я-то в другом возрасте, — возражала невидимому противнику Лена. — И я не в силах смириться. Мне нужен свой мужчина, один, и чтобы я у него была тоже одна».

Так она спорила, защищалась и незаметно для себя задремала, когда уже приближался рассвет, хотя небо еще было ночным, черным, как сажа. Но чувствовалось, что вот-вот оно посветлеет и, может быть, даже не будет дождя.

Сколько она спала? Три, четыре часа? Глянув на часики, Лена вздрогнула: скоро одиннадцать. Принимать решение, колебаться некогда: если идти, то сейчас. Стыдно бежать по первому зову после чудовищного вчерашнего дня, а не бежать не получится — такая жажда любви, так рвется к своему мужчине заждавшееся, изнемогающее от желания тело, что где уж выдержать эту бурю? Ведь Лена, слава богу, больше не девочка; женщина она, вот кто, и стремится к тому, что открыла ей жизнь. Она, значит, любовница? Ну и пусть! «Любовница?» — от слова «любовь», что здесь стыдного?.. Да, есть жена. Ну и ладно! Не нужно было прибегать в неурочный день, сама виновата…

Лена выскочила из дома и застыла от изумления и восторга. Куда девались черные, мрачные тучи, где грязная под ногами каша из глины и снега? Все сияло вокруг: голубое, без единого облачка небо, тонкий под ногами лед, скрывший вчерашнюю черноту, ослепительное солнце над головой. А воздух… Он был прохладным и свежим, его можно было пить, как родниковую воду…

Лена глубоко вздохнула, прищурившись, взглянула на солнце.

«Какая я дурочка! — сказала себе. — Все — не важно. Надо только постараться не влюбиться по-настоящему, чтобы потом не страдать — как тогда, с Димкой. Как сказал Миша? Он здесь, в Переделкино, до глубокой осени? А ноябрь разве не глубокая осень? Ведь декабрь — уже зима. Скорее, скорее, пока еще есть время».

— Почему ты не можешь смотреть на все проще? — спросила Катя. — Как на Западе: элементарная физиологическая потребность тела. Этот их забавный термин — «заниматься любовью» — о чем говорит? Заниматься — как все равно математикой, развлекаться — ну, например, танцевать, заниматься и развлекаться — что-то наподобие спорта…

Она сидела на темно-коричневом мягком диване, закинув руку на его шелковистую спинку, и золотые Катины волосы сияли на зимнем холодном солнце, заливавшем маленькую, уютную комнату с репродукциями импрессионистов по стенам.

— Не знаю, — тихо ответила Лена. — Меня словно заколдовали. Я все время о нем думаю.

— Вот-вот, — ухватилась за ее слова Катя. — Ты как чумная. И не морщись, пожалуйста, со стороны виднее. Я уже этого твоего старика ненавижу!

— Он не старик, — обиженно возразила Лена.

— Старик! — стукнула кулаком о спинку дивана Катя. — Ты ему в дочки годишься!

— Видела бы ты его, — упрямо не соглашалась с подругой Катя. — Сама бы влюбилась.

— Еще чего! — фыркнула Катя. — Мне эти старперы…

— Катя, — взмолилась Лена. — Не надо!

— Хорошо, — мирно сказала Катя. — Не буду. Но ты страдаешь, и мне за тебя обидно. Эти ваши встречи на каких-то конспиративных квартирах, его вечные жалобы на жизнь, на жену…

— Но ему правда плохо…

— И все ты должна понимать, — не слушала подругу Катя, — ему сочувствовать, его жалеть, сострадать… То ему, видишь ли, опять не пишется, то его надуло коммерческое издательство, то болеет жена, то дурит сын…

— Катька, это невеликодушно!

— Пусть! — тряхнула головой Катя. Золотые кудряшки упали на лоб. — Пусть! — Карие глаза смотрели сердито. — А теперь еще разродилась кошка, так не можешь ли ты куда-нибудь пристроить котят? Меня эти котята твои доконали! Вот пусть они вырастут, набросятся на него всем скопом и его загрызут!

— Катька, — засмеялась Лена. — Это же не щенки, а котята! Загрызть не могут при всем желании. В крайнем случае исцарапают.

Катя взглянула на Лену и засмеялась тоже. Через минуту обе уже хохотали до слез.

— Это вы так готовитесь к сессии? — заглянула в дверь Вера Николаевна, Катина мама. — Что вас так рассмешило? Философия искусства? Извечная проблема прекрасного?

— Ой, не могу. — Катя повалилась в изнеможении на диван. — Умираю.