Аркадий Вайнер - Евангелие от Палача

– При таком самочувствии вам будет легче принять неизбежное… – Ой, Магнустик, ты о чем это? – притворно всполошился я. – Никак ты меня убивать собрался? Смешно, как все возвращается на круги своя – тысячу лет назад точно так же я вез в машине своего агента-ювелира. Но в отличие от агента Дыма я не боялся, что Магнуст меня застрелит или утопит. Дело в том, что мне надо было, чтобы агент Замошкин замолчал навсегда, а Магнуст хотел, чтобы я разговорился во всю мочь памяти. Магнуст похмыкал, помычал и неожиданно серьезно сказал:

– Вас убивать бессмысленно. Мне кажется иногда, что вы бессмертны, как людское зло… – Ну и спасибочки тебе, сынок, на добром слове! А едем-то мы куда?

Санаторий-то чей? Не поворачиваясь ко мне, Магнуст сухо обронил:

– Санаторий имени Берии… Елки-моталки! Вот он, гад, что удумал! Следственный эксперимент – реставрация совершенного преступления с выездом обвиняемого на место происшествия. Мелькнул дорожный указатель направо: «Дом творчества архитекторов „Суханово“ – 1 км». «Мерседес» промчался мимо облезлого дома дворцового типа, свернул налево и остановился с визгом, вознеся по сторонам волны мокрого грязного снега. Трехэтажная постройка за забором, много снующих мышино-серых людей в милицейской форме – здесь сейчас какая-то школа милиции. Я слышал об этом, а сам не видал. Не видал и не бывал здесь множество лет. Пожалуй, с тех самых пор… «Сухановка». Санаторий имени Берии. Самая страшная следственная тюрьма МГБ. Да, немного, пожалуй, людей вышло отсюда. Наверное, не осталось никого, кто мог бы внятно рассказать, что здесь вытворяли много лет подряд… – Итак, дорогой фатер, я вижу, мне удалось пробудить в вашем горячем сердце чекиста ностальгические воспоминания об этой юдоли скорби, – сказал спокойно-уверенно Магнуст. – Давайте погуляем по этим элегическим аллеям и вспомним вместе, что здесь происходило с вами незадолго до смерти Сталина… – Ошибочку даешь, сынок, – пожал я плечами и вылез из машины на воздух. – Я к «Сухановке» отношения не имею – мои клиенты здесь не сидели… Я и не припомню, когда я здесь был…

Магнуст крепко взял меня под руку и, гуляючи, повел неспешным шагом вокруг «Сухановки», мимо бесконечного забора, в сторону Дома творчества.

Остервенело орали и дрались в голых кронах деревьев грачи, ветер нес солоноватый запах воды и древесной прели. – Я понимаю, что на пороге биологического ухода человека слабеет память, исчезают незначительные пустяки, вроде плана уничтожения целого народа. Но я вам помогу – я буду вам напоминать детали и частности, и вы сможете вспомнить картину в целом…

Итак, январь 1953 года. Вы гуляете по этой аллее с доктором Людмилой Гавриловной Ковшук. Ее-то, надеюсь, вы не забыли? Вы ведь ее создали, как Пигмалион Галатею… Правду говорит жидоариец, пархитос проклятый. Я изваял из дерьма свою Галатею, оживил ее в картонных корочках уголовного дела, дал ей небывалую, невероятную славу. Но Пигмалион женился на своем ожившем куске камня. А я на Людке не женился, я обошелся с ней совсем по-другому… Как известно советским людям из пьесы прогрессивного английского писателя Бернарда Шоу, девочку-замарашку подобрали на панели профессор Хиггинс и полковник Пикеринг. И сделали из нее вполне знаменитую леди. Я произвел сокращение штатов, совместив полковника и ученого в одном лице – в своём. И сделал из бессмысленной пухнастой девки национальную героиню, затмившую своей всенародной славой всех знаменитых баб в отечественной истории. Это была звездная судьба – такая же яркая и такая же короткая. Ее имя знали четверть миллиарда человек – ей-богу, немало! А вся история с Людкой Ковшук – от начала до конца, от восхода до заката, от возникновения до исчезновения, – вся она заняла чуть меньше трех месяцев. И подобрал ее я – полковник-учитель – не на панели, а в ресторане «Москва». На дне рождения моего боевого друга Семена Ковшука – ее родного, можно сказать, единоутробного брата. Большая была гулянка! Я приехал с небольшим опозданием, и почти все уже были сильно пьяные. Она сидела во главе стола рядом с блаженно дремлющим Семеном, олицетворяя его родословную, семью и вечное бобыльство. Большая, белая, красивая, с темно-русой косой, уложенной в высокую корону. Я выкинул с места ее правого соседа – какого-то малозаметного шмендрика, сел рядом и налил себе и ей по фужеру коньяка. – За знакомство! – и чокнулся с ней. – Со свиданьицем, – кивнула она и сделала хороший глоток. – Павлуша, – наклонился ко мне ближе Семен, – это сеструха моя Людочка! Ты к ней грабки свои ухватистые не тяни, она у меня, как цветок чистый…