Аркадий Вайнер - Евангелие от Палача

– Мне хотелось бы задать арестованному вопрос… – Задай, задай, – согласился Минька. – И если он не ответит – так дам по темечку, что в жопе завоет! – Скажите, пожалуйста, вам знакомо имя известного буржуазного националиста, изменника Родины и сионистского шпиона Соломона Михоэлса? – Да, – вяло кивнул Вовси. – Позвольте полюбопытствовать – в какой связи? – Это мой брат. Минька от удовольствия даже не ударил его, а только ширнул кнутовищем под ребра. – Вам ведь известно, Мирон Семеныч, как строго нам пришлось поступить с вашим братом? Скорчившись от боли и плавно затоплявшего его страха, Вовси шепотом сказал:

– Я знаю – вы убили его. В Минске. Вы били его ломом по голове… – Ну, я в такие подробности не посвящен, но в принципе мы с вами ситуацию расцениваем правильно. Поэтому обращаюсь к вашему здравому смыслу: чтобы свести потери к минимуму, постарайтесь всемерно помочь следствию. – А чего вы хотите от меня? Я протянул ему список врачей, которых сегодня загрузят в трюмы. – Нужно, чтобы вы чистосердечно и обстоятельно рассказали, как в сговоре с этими лицами вы замыслили, организовали заговор с целью умерщвления товарища Сталина и его соратников и как приступили к его осуществлению. Вовси взял список, очень внимательно прочел его до конца, прошел по нему глазами еще раз и со вздохом положил бумагу на стол. – Здесь цвет советской врачебной мысли, – сказал он печально. – Это вершины нашей медицинской науки… – И хорошо! – гаркнул Минька. – Компания подходящая, а жид за компанию шилом подавится! Вовси посмотрел ему прямо в глаза и проговорил:

– Теперь я не сомневаюсь, что заговор против жизни Иосисифа Виссарионовича есть. И созрел он именно здесь. Заявляю как врач: Сталинпожилой больной человек, и, если все люди из этого списка будут уничтожены, он навсегда лишится квалифицированной медицинской помощи, а без врачебного надзора и разумного лечения скоро умрет. Вы намерились убить его!… Свистнул пронзительно кнут, и ремень змеей обвил спину Вовси. Давя в горле хрип, он закричал фальцетом:

– Не бейте меня!… Пусть будет… Я подпишу все, что вам надо… Закрыл лицо руками и еле слышно сказал:

– Мир рухнул! Никого уже ничем не спасешь… И ничем не погубишь…

Всю ночь везли к нам на корабль людей – из списка, составленного Минькой. И назавтра их везли с утра до вечера. И весь следующий день. Всю неделю. Все последующие месяцы, потому что список неукротимо рос, разбухал, он заполнял десятки страниц: арестованные могли молчать или орать от боли и страха, держаться неделями или еще в машине рассказывать о том, о чем даже не спрашивали, но все они в конце концов называли новые имена, и эпидемия террора, вырвавшись из здания МГБ в этот бледный, запуганный мир, парализованно взиравший на нас, уже бушевала по всей стране.

– Вы воспитали наследственный ген ужаса! – кричал Игорь Зеленский…

Полоумный! Может, он и прав, но никак из его правды не следует, что меня надлежит так строго наказывать. Ведь сегодня каждому зрячему видно, что время просто обнажило вечную идею: жизнь вовсе не поприще отдельных личностей, жизнь есть игра, бесконечный театр, и всякий человек только исполняет отведенную ему роль. Роль. Маску. Придуманную для него программу.

– И это все, что ты можешь мне сказать? – спросил я Игоря. – А что я тебе должен сказать? Мы заключили с тобой договор, и я свое обязательство буду выполнять с отвращением и надеждой. Я буду тебя спасать, уничтожая твое семя на земле. – Игорь склонился ко мне и прошипел прямо в ухо:

– Я надеюсь похоронить в тебе твое будущее!…

И тут – как внезапный ожог, как полное и окончательное пробуждение – пришло воспоминание, и муки борьбы с усталой памятью сменились ужасом. Я понял, что сам себя заманил в ловушку. Я вспомнил, чье лицо так больно, с таким отвращением и страхом вспоминал.

С ненавистью и злорадством смотрел мне в глаза Истопник.

Я проснулся. Из душной черной норы своего сна выполз в мир, сумрачно-сизый, захлебывающийся в грязи мартовского предвечерья. И не снилось мне ничего, и не отдыхал, и не дышал – просто не было меня, не жил. Нет, только молодой и очень здоровый кретин может поверить, будто мир есть объективная реальность, не зависящая от нашего сознания. Когда человек бессилен и болен, он скатывается в низость антинаучной идеалистической истины – мир умирает вместе с наступлением беспамятства. А если не умирает, то на кой хрен он нужен – этот испакощенный весенней слякотью мир? Нет, наверное, все-таки умирает. Во всяком случае, я на это надеюсь. Должна же быть какая-то целесообразность в этом чумном бардаке под названием «жизнь». А жизнь после меня, без меня – какой это может быть сообразно цели? Не для Магнуста же сооружалось мироздание! И не для Марины! Сидит подруга, спутница жизни, в кресле подле моей кровати, глазками нежными, кровеналитыми, ненавидящими на меня лупает. А башка – поперек морды – шарфом шерстяным замотана. Может быть, надеется, что я ее не узнаю? Господи, как болит голова! А вдруг это Марина на меня порчу наводит? Пока сплю, колдует надо мной, мозги туманит, фасольку в груди ворожбой взращивает? А-а? Ты как, любимка моя лазоревая, по части шаманства и камлания? Всмотрелся в глазки кроличье-розовые и – плюнул!