Аркадий Вайнер - Евангелие от Палача

– Какие проблемы, дорогой? – Все в порядке. Мне надо было бы с Богданом Захарычем поговорить. – Будет после девяти. -У меня к вам просьба – я у себя в кабинете безвыходно, позвоните, пожалуйста, когда придет товарищ Кобулов.

– Хорошо, сделаю. А хочешь, приходи прямо к двадцати одному часу – пока здесь соберется толпа, я тебя вперед пропущу… – Спасибо большое… Значит, я на месте… Теперь можно ехать. Все, что мог, я сделал. В случае чего пусть Крутованов сделает лучше. Вдовец Замошкин жил одиноко. Где-то на Полянке обитала его замужняя дочь с двумя детьми. Какое-то время его могут не хватиться. А когда хватятся, надо чтобы и дыма от него не осталось.

Никаких следов. Надо сделать так, чтобы, захлопнув дверцу моей машины, он как бы захлопнул за собой крышку гроба. Фигурально выражаясь, конечно, поскольку не предвиделось никакого гроба Ивану Сергеичу, прытко юркнувшему, несмотря на радикулит, в задний салон автомобиля. Влез, перегнулся через спинку и троекратно облобызал меня сзади в уши. Он меня любил. Да и я к нему хорошо относился, с тем неизбежным уважением, которое испытывает придирчивый заказчик к умелому спорому мастеровому. А Иван Сергеевич Замошкин, безусловно, был мастером стука. – Как, голубь мой, поживаешь? Девок, чай, дерешь нещадно? А? – Случается, – хмыкнул и, гоня машину в сторону Садового кольца. – А я, старый кобель, закончил свой боевой счет. Поросенок больше не маячит, хоть отрежь его. А жаль-то как! Самая большая это радость, друг ты мой сизый, дать бабе по… – Не клепай на себя зря, Иван Сергеич, у тебя еще полно радостей в жизни. Золотишко, например, камешки хорошие… – Верно говоришь, все верно, Пашуня, большое это удовольствие – красный камешек на ладони покатать. Но это уже все по инерции, потому как, если поросенок начинает слабеть, сохнуть, значит, пиши пропало, пошла твоя житуха на спуск, природа твоя гниет, к смерти движется… Я смотрел на него через обзорное зеркальце и думал, что этот смешной человечек, похожий на пеликана, наверняка бы возрадовался своей скучной жизни при отсохшем поросенке, кабы знал, что уезжает из своего дома навсегда. Но он ни о чем не догадывался и, только посмотрев в окно, всполохнулся:

– Батюшки, куда ж это мы с тобой заехали? Никак, Сокол минуем? – Ага, Сокол… – Мы промчали развилку на Волоколамское и повернули на Ленинградское шоссе. – Человек с нужной вещью боится ехать в город. Ты вещицу посмотришь, определишь, что это такое, сколько стоит и кому могла принадлежать, – и везу тебя домой… За городом светила лишь мутная белизна полей, дымные далекие огоньки каких-то несуществующих жилищ, черно подступал к обочинам лес. Еще километров восемь.

Там место, указанное мне вчера в газете «Вечерняя Москва». Место вечного упокоения моего агента Дыма, старого ювелира Замошкина, умного пеликана, знавшего забавную тайну о том, что у нас с ним нет и не было души. Не наша это вина и не достоинство, просто определенное свойство наших организмов.

Ах, с каким удовольствием поговорил бы с Дымом Сергей Павлович Крутованов!

Как много интересного узнал бы он обо мне, о возлюбленной своей барышне Колокольцевой, о себе самом. Но я не могу ему доставить этого удовольствия.

А у моего дедугана все равно нет выбора: состоявшийся разговор со мной или предполагаемая беседа с Крутом для него закончились бы однозначно. Может, чуть изменились бы обстоятельства и место захоронения. Хотя для человека, не ощущающего в себе души, место и способ захоронения не имеют значения.

Исполнитель приговоров Касымбаев, знакомый мой, рассказывал как-то, что у киргизов вообще нет кладбищ – есть в горах «место для бросания Костей»…

Красная стрелка спидометра уперлась в «120». Глухо гудели баллоны на промерзшем асфальте. Редкие встречные машины слепо шарили по дороге желтыми лучами фар. Замошкин завозился на сиденье и спросил с тревогой:

– Ехать в город с вещицей побоялся, а меня не побоится? – Не побоится, он тебя и не увидит. – А как же тогда?… – Не морочь мне голову, я сейчас о другом думаю.

Он замолк, но я физически ощущал охватившее его волнение, его тихую суетливую копошню сзади, испуганное сопение. – Скоро? – не выдержал он. – Теперь скоро, почти приехали… – Я свернул с шоссе на булыжный проселок; на обледенелых каменьях юзом носило зад машины, пока мы объезжали спящую деревню Ховрино и по крутогору медленно спускались на берег Москвы-реки. – Где? – выдохнул Замошкин. – Здесь. Давай выйдем из машины, не нужно, чтобы нас тут видели… Послушно, как под гипнозом, вывалился наружу Замошкин, захлопнул за собой дверь, и кромешная темнота объяла нас. – Паш, здесь же мгла и жилья никакого, – как напуганный ребенок, просил он меня об успокоении. Я взял его под руку и заботливо повел к кромке речного льда – у меня уже обвыклись глаза с темнотой, да и снег хорошо отсвечивал. – Нам, Сергеич. в наших делах свет и многолюдство совсем не нужны, – объяснял я ему, но он слабо вырывал свою руку и бормотал: