Аркадий Вайнер - Евангелие от Палача

– Горит… горит все… Боже мой милостивый… как горит… все внутри… Снегу… дайте глоток снегу… горит… снегу… тогда подпишу… – Ах ты, свинья лживая!

Собака грязная! – фальцетом завопил Минька. – Думаешь снова провести нас!

Горит у него! Да ты хоть сгори тут!… Но я видел, что выхода уже все равно нет, и приказал Трефняку:

– Неси снега! – Откуда? – удивился Трефняк. – От верблюда! Дурень, беги на улицы, зима небось… Трефняк беспомощно огляделся в поисках посуды, не нашел ничего подходящего, схватил стоящую в углу фаянсовую белую плевательницу и сказал:

– Нехай! С харкотиной тож зъист! И ушел. Окно туманилось серой слизью рассвета. Минька, снедаемый яростью и страхом, потерянно слонялся по кабинету, безнадежно приговаривал:

– Смотри, гадина, попробуй только не подписать – вытрясу поганый твой кошерный ливер… Это он себя так взбадривал. Потом подошел к внушительному полированному ящику радиоприемника «Мир», щелкнул выключателем, и глазок индикатора не успел налиться зеленью, как рванулся в комнату, буто из прорвы, бас Рейзена: Сатана там правит бал, Там правит бал! Сатана там правит бал… На земле весь род людской Чтит один кумир свяще-енный…

– Выключи! – крикнул я Миньке, и Мефистофель пропал с затухающим воплем – «Сатанатам… сатанатам…». – Моисей Борисович, давайте я вам помогу сесть за стол, сейчас принесут снегу, а вы пока подписывайте протокол… Коган снова приподнял голову, оглядел нас с Минькой прояснившимся глазом – одним левым, – потому что правый был закрыт чугунным кровоподтеком, и тихо, очень удивленно сказал:

– Какие… вы… молодые еще… парни… Втянул в себя воздух со свистом, закрыл глаз и забормотал еле слышно, будто себе что-то объяснял, только что понятое растолковывал: Молодые клетки… новообразования… у старых клеток нет этой бессмысленной… энергии уничтожения… метастазы… сама опухоль – в мозгу… вы будете расти… пожирать организм… людей, государство… пока не убьете его… тогда исчезнете сами… Пришел Трефняк с полной плевательницей снега – грязного с песком. -С тротуару… от сугроба набрал, – деловито пояснил он. И Коган долго лизал эту мусорную жижу, но глотать уже не мог, и она стекала у него из угла рта. Потом он выронил из рук плевательницу, она раскололась от удара, и снежная кашица смешалась ни полу с черной лужей от воды, вылитой Минькой из графина. А старик почлежал несколько мгновений недвижимо, и мы в растерянности замерли, не зная, что делать,пока он опять не поднял голову и не выплюнул на пол зубные протезы. – Не нужны больше – шепнул он-Умираю…

Голова его отчетливо стукнула о паркет, и тишину растоптал Минька, бросившийся к Когану с пронзительным криком, визгливым, почти рыдающим:

– Подыхай, сволочь, подыхай, гадина! Погань проклятая!… И бил его короткими толстыми ногами по ребрам, в живот, под почки. Я оцепенело сидел за столом, и не было сил остановить Рюмина, хотя я видел, что Моисей Коган уже мертв. В голове плавал бурый дым, и весь я был набит ватой, только одни ясная мысль оставалась в сознании: скорее всего через несколько часов бойцы из Особой инспекции будут разбираться со мной точно так же, как Минька с Коганом.

Конвойные уволокли труп. Рассвело. Но забыли выключить свет. Валялась на полу расколотая плевательница. Темнела грязная лужа. Минуты – как столетия, и часы – как один миг. И сердцем чуял во внутреннем кармане тяжесть абакумовского поодарка – надежды на быстрый выход. И звонок по телефону:

– Министр вызывает к себе Рюмина с арестованным Коганом…

Дождь с крупой. Снег пополам с грязью. Пить хочется, присыпанный серой снежной кашицей «мерседес». Сгреб ком и стал сосать. Не пройдет жажда.

Солоно. Будто от крови во рту. Спать хочется, но все равно не засну. Одному быть страшно. Надо все время выпивать – будет легче. Какой дурак сказал, что не надо быть курицей, чтобы представить ее чувства в кипящем бульоне? Не верьте, не верьте этой чепухе. Великое знание бульонной варки ведомо только курице. Негде спрятаться. Некуда податься. Как набухла в груди серозная фасолька, как разрослась – к самому горлу подкатила. Качается под ногами земля, наш маленький Орбис террарум, веселенький голубой наш террариум.

Сильно повалил снег. От низких облаков отражался багровый свет города и плыл надо мной рваными толстыми клубами. Поеду-ка я к другу своему и соавтору боевому – Цезарю Соленому, по кличке Актиния. Поеду, все равно деваться некуда. Житуха кончается. Истекает жизненный срок. Странная копил-ка, из которой мы вынимаем тусклые медяки оставшихся дней. Поеду.