Аркадий Вайнер - Евангелие от Палача

– Лютостанский был вашим подчиненным и убить Нанноса без вашего согласия не мог…

– Мог, – ответил я вяло. – Он тогда уже многое мог…

Засмеялся зло кажущийся мне Магнуст и сказал тихо:

– Я предлагаю вам рассказать правду. Я не могу и не хочу жечь вам лицо зажигалкой, как Лютостанский сжег бороду Элиэйзеру Нанносу. Но у меня есть средства заставить вас говорить правду… И сразу же из облака дохнуло на меня, остро потянуло из прошлого вонью паленых волос и подгорающего мяса, мелькнуло в разрыве серой пелены горбоносое лицо. Голубые глаза блаженного, истекавшие крупными каплями слез. Нелепость плачущих стариков… – Какие же это, интересно знать, есть у вас средства? – спросил я громко и неожиданно для себя икнул. И качнулся сильно на стуле. А жидюка зловредный мне ответил:

– Свидетельские показания против вас, данные Аркадием Мерзоном. – И где же он вам их дал? В нарсуде Фрунзенского района? – Нет. Он дал их под присягой в Государственной прокуратуре в Иерусалиме. – Мерзо-он? В Иерусалиме? – Да, Мерзон. В Иерусалиме. Ваши компетентные органы разрешили ему эмиграцию в Израиль и обещали молчать о его прошлом в обмен на определенные поручения…

– Ай да Мерзон! И вы его раскололи? – подкинул я Магнусту петелечку. Он спокойно пожал плечами:

– Я в израильской прокуратуре не служу и «колоть»

Мерзона не мог. – А где ж вы служите – в МОССАДе? Или в «Шин-бет»? Он не спеша закурил, посмотрел на меня из-под приподнятой брови и хладнокровно отрезал:

– Я не служу ни в МОССАДе, ни в «Шин-бет». Когда надо будет – я вам сообщу, где я работаю. Или вы догадаетесь сами. – Воля ваша, – развел я руками. Если он из ЦРУ или из армейской разведки, я за одну только самовольную встречу с ним сгорел дотла. Нет, другого выхода не существует, единственный МОДУС ОПЕРАНДИ Ч Ковшук с его кухонным тесаком. И присохнет тогда дело, как-нибудь это все рассосется. Ведь рассосался же однажды тумор у меня в груди! И спросил с настоящим интересом:

– А что с Мерзоном-то произошло? – С Мерзоном? Он прожил очень тихо несколько месяцев, потом пришел в прокуратуру и рассказал всё, что знал. Вернулся домой и повесился.

Я покачал сочувственно головой и расхохотался:

– И вы грозитесь мне показаниями не просто эмигранта, а покойника? Дохляка? Самоубийцы? Его же свидетельствам – хрен цена?

А Магнуст одобрительно дотронулся до моего плеча, улыбнулся:

– Превосходно!

В наших переговорах наметился серьезный сдвиг. Вы уже воспринимаете меня как суд. Это хорошо. Но – рано. По всем человеческим законам один человек никого судить не может. – Тогда чего же ты хочешь? – в ярости выкрикнул я.

– Правды. Как вы убили Нанноса…

… вызвал с докладом оперуполномоченного Аркадия Мерзона… Пикантная подробность ситуации заключалась в том, что в центральном аппарате Конторы и на местах еще служили много евреев. Ох уж эта еврейская страсть к полицейской работе! Со времен первого русского обер-полицмейстера, которым был еврей Дивьер, они хотят надзирать за правопорядком и нравственностью российского населения. А уж при советской власти они слетелись в Контору, как воронье на падаль. Уж очень эта работа пришлась им по сердцу, национальный характер раскрылся в полной мере. Ну и, конечно, сладко небось было вчерашнему вшивому пейсатому парии сменить заплатанный лапсердак на габардиновую гимнастерку с кожаной ловкой портупеей, скрипящие хромовые сапожки, разъезжать в легковой машине и пользоваться властью над согражданами, доселе невиданной и неслыханной. КОНФИТЭОР – Я ПРИЗНАЮ: работники они были хорошие. Повторяю, это не их заслуга, а удачное приложение национального характера к завитку истории. То, за что их веками презирали и ненавидели другие народы, в Конторе сделало их лучшими и незаменимыми. До поры, до времени. Ибо в быстротекущих наших ТЕМПОРА-МУТАМУР они понесли самые большие потери. Волны чисток – одна за другой – вымывали их из несокрушимого бастиона Конторы. Их выгоняли, сажали и расстреливали как ягодовских выкормышей, потом как окружение Дзержинского и Менжинского, потом как ежовцев, потом как абакумовцев. И только уж потом просто как евреев. Смешно, что смерть Пахана спасла их от полного уничтожения, но сразу же за этим поднялась заключительная волна их изгнания и посадок подгребали бериевских последышей. И-конец.Больше,насколько я знаю,их к нам не берут.

Сочтено нецелесообразным использовать их на работе в Конторе. А тогда они еще служили. В ежедневном ужасе, в непреходящей тоске яростно и добросовестно трудились. И жалобно, потерянно улыбались, когда в буфете Лютостанский объяснял полковнику Маркусу: