Юрий Поляков - Гипсовый трубач

— Ну-ка зайдем! — приказал он своему начальнику охраны — в прошлом боксеру-тяжеловесу.

— Погодите!

— В чем дело?

— Вы же сказали, что Черевков знал о предстоящем посещении…

— Правильно! Запомните, мой друг: всякое неожиданное решение большого начальника заранее тщательно готовится его помощниками. Иначе не бывает. Если президент задумчиво говорит: «Я вот тут подумал…» — это значит, что орава экспертов за месяц подготовила ему восемь вариантов державного экспромта.

— А что, Сам интересуется не только футболом — искусством тоже?

— Конечно. Наши чиновники с первой большой взятки покупают жене бриллианты, со второй — особняк в Марбелле, с третьей — начинают собирать живопись. Сам, как и положено истинному государственнику, был тайным поклонником кондового реализма. Да и вообще, любителей авангарда к власти допускать нельзя — погубят страну! Поверьте, коллега: человеку, влюбленному в Кандинского, я бы не доверил должности шпалоукладчика — жди крушения. Но конечно, из политкорректности Сам делал вид, будто куры, гадящие на голову восковому Льву Толстому, это тоже искусство. Однако увидев на растяжке вместо кубических экскрементов трогательные лица жителей вверенного ему города, к тому же запечатленные с реалистическим тщанием, он чуть не заплакал от избытка чувств и приказал остановить кортеж. А то, что он увидел на выставке, и вовсе его потрясло.

— Господи, как живые… — повторял он, переходя от портрета к портрету.

Боксер-охранник, бывший у него консультантом по всем вопросам, включая искусство, наклонился и шепнул шефу:

— Большой талант!

— Сам вижу! — огрызнулся Сам. — Где автор?

Анита и Манана под руки подвели к нему упирающегося Кирилла:

— Вот он!

— А меня так сможешь нарисовать?

— Смогу…

— Молодец! У тебя будет свой музей! У Глазунова есть, у Шилова есть, у Цинандали есть, у Бессонова есть, у Андрияки есть. И у тебя тоже будет! — торжественно объявил Сам, обнимая художника. — Для такого искусства музея не жалко!

Затем он оглянулся, ища глазами столичного олигарха Тибрикова, который всегда дежурил сзади на всякий случай, но в этот момент, чувствуя недоброе, попытался спрятаться за чужие спины.

— Отдашь ему своего Шехтеля! — приказал Сам, имея в виду знаменитый особняк на Никитской.

— Как прикажете! — помертвев, охотно согласился олигарх.

— А ты… — Он заметил в толпе Черевкова и ткнул в него пальцем, — поможешь, если чего надо пристроить или перепланировать. Понял?

— Будет сделано! — рявкнул Константин Федорович.

Ошпаренный счастьем начальственного внимания, он даже на время забыл про вероятную измену жены. Анита же тем временем бросилась целовать благодетелю руки. И было за что! Настал ее звездный час. Буквально за мгновенье никчемный муженек, мазюкавший пошлой пастелью убогие портретики, вдруг превратился в богатого и значительного человека! Шутка сказать: под личный музей, даром, градоначальник только что отвалил ему особняк Шехтеля в центре Москвы! А ведь кроме картин там можно разместить ресторан, туристическое бюро, отделение банка, косметический салон… да мало ли что еще туда можно всунуть.

— Спасибо! Спасибо! — шептала Анита, целуя руки дающего.

— Ну, будет, будет… — пробормотал градоначальник.

Гордясь своей любовью к искусству, он быстро направился к выходу, но вдруг вернулся, обнял Кирилла и пожаловал его тюбетейкой с царский лысины. Все так и ахнули, смятенные такой небывалой наградой, а ручной олигарх Тибриков, ни разу не удостоенный подобной чести, заскрипел зубами.

— Носи и помни! — сказал Сам и снова пошел к дверям.

Ему еще предстояло довести до микроинфаркта парочку прорабов да закошмарить нескольких глав районных управ.

За градоначальником двинулась вся разношерстая свита. Справа, выпрашивая персональную выставку в Манеже, пристроился Бессонов, слева смертельно оскорбленный Тибриков умолял вместо Шехтеля отдать художнику что-нибудь попроще, например цокольный этаж Военторга, который после реконструкции стал похож на дешевое надгробие.

— Нет, Шехтель! — остановившись, отрубил Сам. — И смотри у меня!

В результате этой внезапной остановки случилось замешательство: один беспардонный телевизионщик с наплечной камерой, наткнувшись на каменную спину боксера-тяжеловеса, отшатнулся и нечаянно толкнул под руку Черевкова, а тот в свою очередь от неожиданности плеснул вином прямо на белую рубашку Кирилла, ошарашенного случившимся. Все, конечно, лицемерно закричали: «К счастью, к счастью!» И только Юлия, предчувствуя непоправимое, с ужасом смотрела на красное пятно, медленно расплывавшееся на груди любимого… Ну, как?