Юрий Поляков - Гипсовый трубач

«Воспитанием детей займется государство», — постановил писатель, прижигая ранку одеколоном.

Красавицы вроде Натальи Павловны будут постоянно выходить замуж и поставлять осчастливленных покойников с регулярностью гильотины. Возможно, для таких женщин даже введут особые нагрудные знаки, как в ВДВ. Только вместо количества парашютных прыжков на сменной бирочке оттиснут число навеки охладевших телообладателей. И вот, встретившись в Кремлевском дворце на каком-нибудь торжестве, эти роскошные мужеубийцы станут ревниво вглядываться в циферки на груди у соперницы. Так некогда ткачиха-ударница, приехав на съезд в Москву, памятливо пересчитывала ордена легендарной Паши Ангелиной, сравнивая их со своими небогатыми наградами и вдохновляясь на новые трудовые подвиги.

А как в таком случае быть с дурнушками, не охваченными брачным самопожертвованием сильного пола? Отчасти проблему можно решить за счет уголовников, приговоренных к смерти: соитие с некрасивой женщиной заменит им пулю в затылок, а государству опять-таки демографический приварок…

«Но если все мужчины устремятся в роковые объятья, кто же будет служить в армии и защищать Родину?» — державно нахмурился Кокотов, причесываясь.

Видимо, разрешение на брачный суицид имеет смысл выдавать лишь после окончания срочной службы и выполнения каких-либо иных общественных повинностей. Кстати, для интеллектуальной элиты надо вводить обязательный целибат. Ну в самом деле: родился новый Менделеев, выучился, задумал открытие — и вдруг влюбился, как идиот, причем взаимно. И вот уже «катафалл» увозит удовлетворенного химика в морг. Где, спрашивается, периодическая система? Не напасешься гениев!

А вот интересно, подумал вдруг визионер, смог бы он сам пожертвовать жизнью и литературным будущим ради одного-единственного обладания Обояровой? И вот еще интересней: согласилась бы она стать его нежным палачом?

Автор «Кандалов страсти» с сомнением посмотрел на себя в зеркало. Ничего особенного: мужчина средних лет, упитанный, шевелюристый, с легкой проседью. Губы — узкие, сардонические. Щеки — пухлые. Подбородок — обидчивый. Глаза — карие, грустные, обреченные, как у пса, сжевавшего хозяйский тапочек. Но в целом вид вполне еще товарный.

Андрей Львович с оптимизмом втянул живот, немного опавший после вероломного ухода Вероники, постучал по нему, как по барабану, повеселел и, напевая «трам-там-там», пошел одеваться, удивляясь тому, что бесцеремонный режиссер не врывается в номер, не шумит, не понукает, не тиранствует, хотя время завтрака заканчивается.

«Одно из двух, — психологически рассудил писатель, — или Жарынину стыдно показаться после вчерашнего провала, или дружные бухгалтерши доутешали его до изнеможения. Не мальчик ведь!»

Застегивая брюки, он задумался над фрейдистской подоплекой этого странного тройственного союза, длящегося, судя по всему, не первый год и, кажется, устраивающего всех участников. В результате мысли вернулись к параллельному миру, где властвует «коитус леталис». Теперь Кокотова озаботила участь граждан с разнузданной и нетрадиционной ориентацией. Ведь если, скажем, для двух лесбиянок ночь любви относительно безопасна, то, оказавшись в одной постели по взаимному влечению, два гея рискуют проснуться утром мертвыми. А что делать с транссексуалами, не говоря уже об экзотических извращениях? Здание нового жизнеустройства человечества, привидевшееся во сне, давало безнадежные трещины.

«Да и хрен с ним! Пусть все остается как есть!» — решил он и отправился завтракать.

Но сначала, влекомый неодолимой силой, писатель поднялся этажом выше и, затаив дыхание, приблизился к 308-му номеру. В комнате было тихо. Возможно, Наталья Павловна тоже проспала, и теперь искать ее надо в столовой. В жарынинский люкс Кокотов постучал громко и решительно, но сразу отошел в сторону, обособляясь от гаремной жизни соавтора, которая могла открыться взору. Однако Дмитрий Антонович не отозвался, что было совсем уж странно! Одновременное отсутствие и режиссера, и Обояровой нехорошо затомило сердце. Он помнил, как вчера его бывшая пионерка сочувствовала потрясенному Жарынину, как просила: «Идите к нему! Ему сейчас так плохо!» Да и сам режиссер, выпивая за будущую победу, настойчиво, несколько раз спрашивал: «А где же Наталья Павловна?»

Едва отвечая на скорбные приветствия встречных ветеранов, автор «Кандалов страсти» полетел на завтрак. Он даже не расспросил радостного доктора Владимира Борисовича о ходе воздушных боев над Понырями, наотрез отказался помочь вдове внебрачного сына Блока разобраться в новом мобильном телефоне и грубо отверг просьбу комсомольского поэта Бездынько выслушать свежую эпиграмму на антинародное телевидение.