Александр Петров - Сестра Ноя

— Ты же видишь, Маша, несмотря на наше взаимное притяжение, судьба разводит нас по разным уголкам вселенной. Только не было дня и часа в годы нашей разлуки, чтобы я не вспоминал тебя, не молился о тебе, о твоих близких. Я с тобой часто разговариваю, и ты отвечаешь мне. А несколько раз ты просто спасала мне жизнь…

— Ой, не пугай меня, Арсик!..

— Нет, нет, каждый раз ты вселяла в меня крепкую надежду, а я собирался в кулак и побеждал врагов. Да как же можно умереть, говорил я себе, не увидев тебя, не рассказав так много важного и интересного! Так что ты, Маша, всегда со мной. И эта застенчивая улыбка и радужное сияние глаз, и твой бархатный голос, и касание теплых пальцев и то ароматное светлое облако покоя и любви, которое с самого рождения окружает тебя, – оно будто и меня касается и окутывает, когда ты в мыслях, в молитвах приходишь ко мне. Мне очень повезло в жизни: у меня есть ты!

— И мне тоже!.. Ведь только у меня и больше ни у кого есть такой верный друг и заботливый братик, который знает обо мне и понимает меня больше, чем кто‑то другой.

Мы словно впрок насыщались нашей беседой – так много слов летало между нами, от губ к ушам, от глаз к глазам, от сердца к сердцу. Теперь у нас будет еще больше совместных воспоминаний. Теперь даже если нас разнесет в противоположные стороны вселенной, наш «беспроволочный телеграф» будет бесперебойно отстукивать слова дружбы, чистой любви, верности…

Время стоянки автобуса беспощадно таяло, словно мороженое, забытое на жаре. Полуденное солнце пронзало нас горячими лучами, от асфальта поднимался битумный жар. На Машином лице, на лбу, на верхней губе, выступили бисеринки влаги, на виске они собрались в каплю, которая медленно катилась по щеке, а она этого не замечала… Я, наверное, тоже с ног до головы вспотел от жары и волнения, во всяком случае, в какой‑то момент почувствовал, как тяжелая соленая капля ползет по ложбинке вдоль позвоночника… Только вся эта «физиология», эта удручающая телесность не имели никакого значения, уступив место разуму и душе, а уж они напоследок так старались успеть как можно больше…

Мы уже и сами не понимали, что говорили вслух, а что мысленно. Но даже когда автобус унёс Машу за горизонт, а потом наступила ночь и следующий день, и следующая неделя, месяц, год – мы по–прежнему стояли среди толпы на залитой солнцем улице южного поселка и говорили, говорили…

Как Марина, папа, мама? Хорошо? А как наша лавочка в углу дома у клумбы, под кустом сирени? Ты помнишь очаровательных старушек, которые там появлялись? А какой уют и вековая основательность от них исходила! Ну что такое, в конце концов, тот угол дома, а сколько в том пятачке огромного города вместилось наших переживания и мыслей?

А ты помнишь ту ассирийскую княжну? Ну да, «девочку–невесту» загадочной восточной красоты. Она себя несла, будто огромный бриллиант на золотом подносе, будто не ступала крохотными ножками, а парила над землей, неподвластная суете, не тронутая мальчишеской грубостью, девичьей завистью и старушечьими сплетнями. Она всегда улыбалась, но при этом никому и ничему, а будто своим потаённым мыслям, потому что большие глаза всегда занавешивали густые ресницы.

Только однажды она подняла на меня глаза и глянула в упор… Может быть, она смотрела не на меня, соседского мальчишку, а на досадную помеху движению, которую необходимо обойти. Но когда эти влажные черно–синие глаза на голубоватых белках взглянули на меня – знаешь, это как в омут вниз головой рухнуть – сразу и паралич и опьянение – это шокирует, околдовывает, или так действует девичья чистота и целомудрие? Что, вышла замуж? Трое детей? Собираются на ПээМЖэ в Италию?

А как там наша несчастная Гипотенуза? Неужто? Замужем? Молодец! Располнела, двое детей, муж физик, машина «Волга», а сама как матрона, как клумба – вся в цветах. Невероятно, что делает с людьми любовь! И старый Руслан еще работает? Да, сильное поколение, не мы…

Потом еще что‑то вспоминали и снова говорили – и не было конца словам, и не было им преград – ни в расстоянии, ни во времени.

— Маша, сейчас вас загонят в автобус. Ты, пожалуйста, дай мне свой нынешний адрес, я хотя бы напишу тебе. Можно?

— Конечно, дружок мой, конечно, родной… – И стала копаться в сумке. Достала записную книжку, чиркнула адрес, чмокнула меня в щеку, села в автобус и уехала.

Я остолбенел с бумажкой руке и глазел вслед оранжевому квадрату, умаляющемуся в точку. Всё, и точка пропала за поворотом. На моей влажной от пота щеке горел след поспешного поцелуя девушки, такой близкой и родной, такой безумно, недостижимо далекой.