Уильям Бойд - Браззавиль-Бич

Услужливая горничная отперла мне его дверь. Я вошла. Вдохнула его запах. В комнате было темно, я направилась к письменному столу, зажечь лампу. И наступила на что-то, приятно хрупнувшее у меня под ногой, как стерня в поле или скорлупка грецкого ореха. Я сделала шаг назад, раздался тот же хруст. Я вернулась к двери, зажгла светильник под потолком.

На полу валялось полдюжины его крошечных, запряженных слепнями аэропланов. Два я раздавила, смяла до неузнаваемости. Остальные четыре лежали там, где упали. Я подняла один. Слепень иссох, превратился в пустую оболочку с поджатыми, стиснутыми ножками. Я подобрала остальные и бережно положила Усману на стол. Записку оставлять было незачем.

В аэропорту я сидела и ждала в пустой комнате возле проходной. Правила входа на территорию теперь ужесточились, к ангару с МиГами никого не подпускали. Тут, во всяком случае, изменилось хоть что-то.

Я просидела почти час и выкурила три сигареты, дожидаясь, когда ко мне кто-нибудь выйдет. Наконец появился офицер ВВС, отутюженный, с безупречной выправкой. Кожа у него была светло-коричневая, глаза маленькие и глубоко посаженные. Я сказала, что Усман Шукри — мой близкий друг и я хочу знать, что с ним. Офицер доложил мне сразу, будничным тоном: Усман Шукри не вернулся с задания.

Я думаю, именно это я и ожидала услышать, но почему-то кровь бросилась мне в лицо. В глазах защипало.

— Что случилось?

Он пожал плечами. «Полагаю, отказали приборы».

— Приборная часть… — Я вспомнила, что говорил мне Усман: наземный персонал — это главная опасность.

— Могу я поговорить с другими летчиками? — спросила я. Я попыталась вспомнить их имена.

— Других летчиков нет.

На лице у него медленно изобразилось нечто похожее на безутешность, потом он оживился. «А сигарету у вас попросить нельзя?»

— Разумеется. — Я протянула ему сигареты, он старательно выбрал одну, вернул мне пачку. Мы оба закурили.

— Где остальные пилоты? — спросила я.

— Они отказались служить, когда узнали, что Усман Шукри не вернулся. — Вид у него стал озабоченный. — Слишком много неполадок с приборами, сказали они. — Он развел руками. — Видите ли, мы не потеряли еще ни одного самолета под огнем противника. При этом семь, нет, восемь — из-за неполадок в приборной части. И прочих инцидентов.

— Каких?

— Один угнали. Еще два вышли из строя в результате несчастного случая на месте стоянки.

Я выпустила дым, обвела глазами комнату. На меня опять начала накатывать слабость.

— Отказали приборы… мог он выброситься или приземлиться где-то?

— Полагаю, что да. — Он помолчал, подумал. — В теории.

Он снял с языка похожую на чаинку табачную крошку, неодобрительно посмотрел на горящий кончик своей сигареты.

— Это американские?

— Нет, «Таскер».

— Что это?

— Местный сорт. Вы не пробовали?

— Я курю только импортные… Он вам нравится?

— Да.

— Надо же.

— Вы представляете себе, где мог приземлиться его самолет?

— Нет. Он находился далеко на севере, над территориями ЮНАМО.

— Вот как.

— Его никто не видел. — Он снова задумался. — Он мог катапультироваться, но у нас нет поискового самолета. — Его улыбка выражала официальное сожаление. Потом, посмотрев на мое грустное лицо, он добавил: — Кто знает. Может быть, он сам сумеет вернуться домой. В один прекрасный день.

Теория катастроф — это то, чего мы все дожидались, изучение резких перемен, описание нарушений непрерывности. Она говорит нам, что мириады наших несчастий, крушений, катаклизмов и бед, от самых серьезных до несущественных, от трагических до вызывающих легкое раздражение, относятся к семи базовым типам катастроф.

Итак, их семь. Все формы резких, внезапных, рывковых, с нарушением непрерывности происходящих изменений описываются одной из семи таких моделей. Они называются «складка», «сборка», «ласточкин хвост» и «бабочка». У «ласточкиного хвоста» имеется три подвида, у «бабочки» — два. Но нас интересуют «складка» и «сборка», это куда более рядовые и широко распространенные катастрофы.

Возьмем простой пример резкой перемены в мире: лопается воздушный шарик. Если его разорвало, то его нельзя вернуть в состояние целостности. «Складка» и есть катастрофа такого типа, управляемая единственным фактором. Это простейшая парадигма перемены. Шарик лопнул, катастрофа произошла. Обратного пути нет…

Жизнь — это катастрофа типа «складка», ее единственным контрольным фактором является время. Катастрофа происходит, когда время останавливается. Говоря языком теории катастроф, наша жизнь соответствует той же модели, что наполнение газом и разрыв шарика. Катастрофы типа «складка» необратимы.