Дмитрий Хоботнев - Мост

Что за пятно? Ночник на столе. Лекарства разные. Неужели еще не все? Лицо исчезло. Не могу рукой пошевелить, но теплее. Больше не колотит. За окном воздух совсем черный и что-то белеет. Пусто в комнате. Уснуть бы и чтоб совсем. Думают, не слышу, когда провалы. Место определили. Возле сестры… Как звали? Не помню ничего… Совсем маленькая была. Что там было?.. Осень была, но тепло… Еще дерево росло и трава. И лицо веселое, помню на плите.

Помню, в мяч играли… Смеялась… А на платье кубики цветные. Интересно, как меня понесут? За окном воет и земля твёрдая. Потом домой пойдут, а я не пойду. Будем рядом лежать под деревом. Вспоминать, как в мяч играли. А может, и не будет ничего, как за окном — воздух чёрный и что-то воет… Хотели какого-то из церкви позвать… Прогнал… Ругался, кажется… Обиделись жутко. Сам всё узнаю… Есть так есть — нет так нет…

Песочницу помню. Давил лягушек… Маленький был. Утро было… Холодно… Чёрт! Опять колотить начинает. Лягушек много было… Наступлю, погляжу. Где этот таз идиотский? Тьфу! Желчь одна… неделю не ел… Лягушки! Зачем я их давил?! Теперь меня кто-то давит. Врач обещал… Идиот какой-то: обещает, а сам в глаза не смотрит. Врёт, наверное, ещё неделю валяться. Его бы, как лягушку. Хотя жалко лягушек. Скакали себе… Песок был мокрый… Тополя качались вокруг. Какие-то отморозки приходят и давить начинают. Какой смысл? Впрочем, нигде его нет. Вот лежу, и колотить опять начинает. Где смысл? Ещё бы утро, хоть одно… На восход поглядеть, как звёзды гаснут. Чтобы воздух свежий… Ночник бы потушить… Неба не видно. Ничего, сам скоро бу- ДУ-

Фотографию повесят в комнате… Чёрт! Фотография! Какая-то фотография в куртке лежит… Чья фотография? Куда память делась? Девушка… Точно, девушка! Что за девушка? Как выглядит, не помню… Вроде бы лицо белое… Тьфу! Опять это наваждение.

Что за девушка? Ох! Опять эти подонки притащились! Любуются… Что, ямку уже выкопали? А веночки купили? Неужто вслух спросил? Плачет кто-то… В глазах, словно дым какой-то… Кто там плачет? О-о-о! Снова это лицо! Не одно уже. Плечи появились… И опять воет и наваливается, наваливается… Мошкара, какая-то вокруг. Какая ледяная… Наваливается… воет как жутко… Проваливаюсь… Чувствую — всё! Скорей бы… Какая боль… Всё взрывается… Вихри мошкары и лицо белое… По пояс уже. Зачем я лягушек давил? Кричать, кричать! Только скорее! Кубики цветные. Под деревом… Скорее! Ну, есть же кто-то где- то. Есть ли?

Было ещё темно, когда я очнулся. Какое-то непривычное тепло ощущало уставшее от озноба тело. Слабость была, но какая-то покойная. Смог повернуть голову. Они были здесь. Мать, отец, брат. Стояли, прижавшись друг к другу. Плакали и смеялись. Смеялись и снова плакали. В уголке сидел врач. Вид у него был растерянный и немного смущённый: обещание не выполнил. Я попросил выключить ночник и уйти. Ласково попросил, сказав, что устал. Они ушли, но я не хотел спать, хотя действительно устал. Я смотрел за окно. Там больше не выло. Там в медленно белеющей тишине гасли звёзды. Это был рассвет. Это был лучший рассвет. Мой рассвет. И думалось мне, быть может, и впрямь где-то кто-то есть. Кто-то, могущий подарить человеку ещё один рассвет. Пусть даже человек этот всех проклинал и всех ненавидел.

И ещё я думал о фотографии, лежащей в куртке. На ней и впрямь была девушка, правда, совсем ещё маленькая. Она улыбалась мне, прижимая мяч к платью с цветными кубиками.

30.09.2004-03.10.2004.

То утро обещало, что день предстоит не из лучших. Между серым небом и серой землей, бесконечными косыми линиями падали колючие капли. Последние отблески ночной грозы плескались над горизонтом. Казалось, кто-то вставил вместо оконных стёкол экранное полотно и прокручивает сменяющиеся с монотонной периодичностью кадры. Однако капли перестали капать, отблески погасли, и наступил день тёплого и влажного безветрия. Небо и земля оставались ровного серого цвета, как я и любил, и от этого сделалось тоскливо. Тяжело покидать мир, когда стоит любимая погода, впрочем, его всегда тяжело покидать. Но иного выхода я не замечал.

В детстве, как и все живущие на полном довольствии, я мечтал о будущих великих свершениях и видел себя благодетелем людей, воспетым в биографиях и энциклопедиях. Потом детство кончилось, а благодетель понял, что свершений на его долю не хватило, как и бумаги, на которой воспели бы его жалкую жизнь. Наверное, из-за этого я и полюбил такую погоду, ведь, она, как жизнь моя, была теплой, безветренной и серой.