Анна Кэмпион - В блаженном угаре

Ламп тут всего две: одна над раковиной, другая над столиком. В результате — свет падает только на макушку Пи Джея, лицо его затемнено. Еле-еле плетусь назад — боюсь споткнуться, а все из-за того, что он за мной наблюдает. Сажусь и беру стакан с водой.

— Насколько хорошо ты себя знаешь, Рут?

Хо-хо, как рука-то трясется, с опаской ставлю стакан на стол…

— Без всяких рассуждений, просто ответь, — говорит он.

— Но я не хочу без рассуждений.

— О, я вижу, ты делаешь успехи. — Он хохочет.

— Я знаю себя, но недостаточно хорошо, — говорю я.

Тут он буквально заходится от смеха, даже хлопает себя по ляжкам. А в промежутке между стонами и «ха-ха-ха» спрашивает, как, на мой взгляд, вела себя я.

Я притворно зеваю, но на самом деле разговор начинает меня увлекать.

— Вам виднее, сами мне и скажите.

В ответ он резко откидывается назад: «ни за что», читаю я в его глазах.

Ну и ладно, могу и сама ответить…

— Вредной была и… мнительной.

— Чересчур мнительной. Сплошные подозрения.

— Ладно, проехали. Отьеб… отстаньте от меня.

— Много сквернословишь.

— Ну да, бывает.

— И частенько. Слишком часто. Итак, эта твоя подозрительность… в чем тут дело, а? Нежелание подчиняться, сопротивление, это естественно. Или тебя смущало что-то еще?

Я не понимаю, что он имеет в виду, поэтому напускаю тумана:

— Ну, не знаю. Наверное, мерещились какие-то слабости…

— Угху, — он тычет в меня пальцем, — в других?

— Не только в других.

— Это правильно, — говорит он. — Чужой дом невозможно переделать по своему вкусу.

Дом… я тут же представила, как я все тут переставляю, переделываю. В этом огромном кукольном домике. Вот было бы здорово. Явственно вижу, как хватаю своей ручищей злого карлика Пи Джея и зашвыриваю его на верхушку дерева, чтобы понял, кого ему нужно слушаться. И еще классная сценка: пальцы мои стягивают с него трусы, и я хлещу по маленькой заднице спичками. Пусть плачет, пусть заливается, а я, так и быть, дам ему пачку бумажных носовых платочков.

— А у Баба тоже есть слабости?

Я издаю недовольный стон, мне сейчас все по фигу, я все еще в кукольном домике.

— Ну да, естественно. Он же Просветленный, значит, виноват во всех грехах, ах он мошенник!

— «Ху-у-уммм»… — облизнув губы, он долго гудит эту мантру, уткнувшись в свой желтенький воротник. Издевается. Дескать, слава «Просветленному мошеннику»…

— Простите, — зачем-то говорю я.

— «Простите»? Да ты попала в самую точку. Они и есть мошенники. И дурят прежде всего самих себя. Куда приятней податься в святые, чем корячиться на пыльной фабрике. Почему бы не рискнуть? Почему не придумать себе что-нибудь большое и чистое? Надоело Чидаатме ходить с мозолями, и его — осенило.

— Как это — осенило?

— Очень просто. Решил объявить себя святым, постепенно вжился в роль Божьего человека… тут главное — хорошо все просчитать…

— Хватит. Заткнитесь. Думаю, все не так уж просто, кто бы ему поверил, если бы это была обыкновенная ху… гм… лажа?

— Как кто? Ну, вот ты, например. Как все происходило? Ты заранее внушила себе, что у тебя есть некое особое предназначение, что тебе необходимо посетить тех, кто сподобился благодати и стал святым при жизни или святой. Тебе захотелось увидеть их воочию, послушать проповеди. И когда они там в ашраме вцепились в тебя, ты тут же уверовала. Лиха беда начало. Ты возжаждала принести себя в жертву, это не ново. Люди любят жертвовать своими душами. Вау, я совсем уже не я, вау, как мне теперь легко, ОНА забрала все мои тяготы, ОНА, божественная, знает, что и как. Теперь мне нужно только сесть вот здесь или здесь и предаться медитированию, вот под тем хорошеньким деревцем. [54] Намек на миф об основателе буддизма, принце Гаутаме (IV в.). Он шесть лет был аскетом, надеясь постичь причины и смысл человеческого страдания. И лишь в момент медитации под деревом «бодхи» его посетило «великое просветление», с того момента он и стал Буддой ( санскр., пали), что означает «просветленный». Ура!

— Ур-ра! — Я вскакиваю и, задрав юбку, показываю ему задницу. Он сует себе в рот два пальца — будто его тошнит, потом подставляет ладони под невидимую блевотину и швыряет ее в меня. Гадина. Это я о себе. Ведь даже не попыталась поймать, позволила себя забрызгать, но я тут вроде и ни при чем, снимаю с себя ответственность. И я вдруг понимаю: это же намек на то, что меня, дуру, просто заманили в ашрам, хотели меня поиметь. Но с какой стати я должна ему верить, а где доказательства? А у него сейчас неплохое лицо, твердое, даже решительное. О, черт, ну не то чтобы не верю, просто мне все равно. Господи, куда это он? Вдруг утопывает в свою комнату.