Шарль Левински - Геррон

Калле не пришлось бы объяснять эту систему. В своей гуляшной пушке он сварил достаточно теоретического рациона.

Ах, Калле. Я боюсь, что даже тебе не удалось бы посмеяться над всем этим.

И для чего все эти управы, списки и калькуляции? Чтобы мы могли воображать себе, что в мире еще есть порядок, который мы не хотим нарушать, и поэтому делаем свое дело как следует.

Мы делаем ИХ дело как следует.

— Пожалуйста, мойте руки. Пожалуйста, мойте руки. Пожалуйста, мойте руки.

Как автомат.

В одной витрине в пассаже на Унтер-ден-Линден несколько лет подряд стояла реклама-автомат, от которой меня в детстве трудно было оттащить. Мужчина во фраке, который он распахивал то влево, то вправо, так что под фраком становилась видна жилетка. На одной стороне она была белоснежной, а на другой красовалось чернильное пятно. Оттого что он купил не ту авторучку, и из нее вытекали чернила.

Следовало бы в честь этого человека возвести храм немецкого героя, такие храмы сейчас в моде. Возложить лавровые венки к его портрету во весь рост. Потому что он представляет собой Германию лучше, чем любой другой герой. Вся страна купила не ту авторучку. Марки Наци. И теперь им никогда не избавиться от пятна на белой жилетке. А ведь в лавке эта авторучка выглядела так маняще. С выгравированной свастикой, и когда отвинчиваешь колпачок, звучит маршевая музыка.

Я никогда не принимал политику всерьез. Для меня она была не важнее, чем выбор между двумя авторучками. Пятна делают они все, и наперед по ним этого никогда не видно. Прочитывать все эти проспекты или дать себя заболтать господам продавцам — даром тратить время. В войну мы научились при криках „ура!“ отключать слух. Все эти годы я пропускал великие звуки мимо ушей — как монологи официальных речей. Меня интересовал лишь выход на сцену. Стиль. О Гитлере мне через две минуты стало ясно, что я бы никогда не дал ему роли. Уже из-за одних этих тщеславных усиков. Так что я больше не думал о нем и о его костюмной партии в национальных нарядах.

Ошибка, разумеется. Но фигуры, которые были на виду, и впрямь казались слишком жалкими.

Хайтцендорфф. Это было году в 1926-м или 1927-м, когда я впервые увидел его в коричневой униформе. Как нарочно — Эфэф с его пивным брюшком, этот урожденный гражданский тип. Он чувствовал себя в новом маскарадном костюме явно не в своей тарелке. Статист, которого переодели пажом и который толком не знает, как двигаться в колготках. Мы столкнулись у дверей дома, и он от внезапности отдал мне честь. И тут же ужасно устыдился. Из-за своей высшей расы. Но старые привычки отмирают медленно.

Если мне потом кто-нибудь говорил, что штурмовые отряды — опасная организация, я всегда только смеялся. Как можно было бояться объединения, членом которого состоит толстый Эфэф?

Надо было бы ввести должность таких инспекторов, которые звонили бы в дверь и предупреждали, что пора бояться. С другой стороны: если постоянно звонят в дверь, перестаешь прислушиваться.

Ольга права: я политически неграмотный.

При том что я всегда считал себя знатоком людей. Оценить характер по тому, как человек двигается, опознать лжеца по его манере речи — как он избыточно подчеркивает некоторые слова, чтобы казаться особенно честным; по храбрым словам расслышать труса — это я могу. Могу это все изобразить, если требуется по роли. Но мое знание людей срабатывает, только когда я имею дело с индивидуальными масками.

То, что массы ведут себя по-другому; что из суммы один плюс один плюс один получается не три, а что-то совсем новое; что правила больше не действуют и уж точно не разумны, когда числа вырастают до тысяч, или сотен тысяч, или миллионов, — это я понял слишком поздно. Может, потому что сам я не обладаю этим талантом — быть частью группы.

Большинство людей — не все, но большинство — сдают собственный рассудок в гардероб с такой охотой, как одежду в турецкой бане. Наслаждаются тем, что могут погрузиться в массу, словно в приятно теплую ванну. Если потом массажист их поколачивает и это причиняет боль, они стискивают зубы и уговаривают себя: „Он-то знает, что делает. После этого я наверняка буду чувствовать себя очень-очень хорошо“.

Мне ли этого не знать — из собственной профессии. Театральная публика реагирует точно так же. Как будто у нее одна голова на всех. Одни легкие, чтобы кричать „Браво!“ или „Бу-у-у!“. Но эта масса снова рассасывается; через два-три часа один идет к Ашингеру, другой — к Хорхеру, смотря по тому, что он может себе позволить, и между ними уже нет ничего общего.