Джон Гарднер - Осенний свет

– Вот именно, – радостно подхватил мистер Хернандес. – Или без наших неразговорчивых жителей Новой Англии. – И продекламировал врастяжку, высоким голосом, подражая Роберту Фросту: – «Когда-то я уже это слышал, как ветер хозяйничает на крыше» – Он засмеялся, довольный своим исполнением. – Жаль было бы, если бы их речь исчезла.

Салли не перестала улыбаться, но почувствовала не которое недоумение. Она никогда не считала себя представительницей колоритного нацменьшинства Ее предки поселились здесь раньше Айвзов и Дьюи, даже раньше Алленов.

А мексиканец продолжал, как видно не подозревая о ее оскорбленных чувствах:

– Но вы правы, в конце концов все это пропадет. Жирные, ленивые мексиканцы, цветные с их удивительным чувством ритма и с их красочной речью, сообразительные евреи в ермолках, неразговорчивые, прижимистые новоанглийские фермеры...

– Ну, кое-что, наверно, и останется, – осторожно заметила Салли.

– Да, бесспорно. – Он явно не хотел ей перечить, но она чувствовала себя все неуверенней, растерянней. Будто обрадовавшись, что ему напомнили, Хернандес продолжал: – По мере того как будет возрастать число браков между черными и жителями Новой Англии, среди негров станет все больше упрямцев, а в Новой Англии обнаружится заметное падение нравов.

У нее начали дрожать руки. Сомнения не оставалось; это выпад против нее! Но что она такого сделала? За что? А ведь он еще и патер. Что же это за патер такой, скажите на милость? Им же полагается быть кроткими, доброжелательными.

Она сказала:

– Боюсь, я не вполне вас поняла, отец.

В его смешке ей явно послышалась враждебность.

– Значит, это я виноват, – сказал он. – Простите. Языковой барьер.

Сердце у нее громко колотилось, горели щеки. Она уже почти готова была отпереть дверь и своими глазами посмотреть на него, выяснить, в чем, собственно, тут дело. Но еще не успела окончательно решиться, как на лестнице послышались тяжелые шаги – кто-то поднимался очень медленно, с величайшим трудом. Она догадалась, что это ее подруга Рут Томас.

– Это ты, Рут? – крикнула Салли.

– Здравствуй, Салли! – весело отозвалась та и тут же обратилась к Хернандесу: – Отец Рейф, вы нам нужны. Нечего вам тут стоять и судачить с упрямой старухой. У нас не хватает мужских голосов.

Она, должно быть, уже поднялась на последнюю ступеньку.

– Да, да, конечно, – голос его, на слух Салли, прозвучал с прежней жизнерадостностью, совсем не враждебно. – Мы тут очень интересно поговорили, давно уже мне не случалось вести таких интересных разговоров.

Он как бы извинялся перед Салли.

– С вашей стороны очень любезно, отец, – сказала Салли, – что постояли, посудачили с упрямой старухой.

Главным образом для Рут она сделала сердитое ударение на слове «упрямой».

– Чепуха, – весело ответил он. – Упрямой? Человеческий род весь упрям. Благодаря этому мы и выжили.

– Салли, а почему бы и тебе не спуститься к нам? – позвала ее Рут.

Салли замялась, в сотый раз подумав: не уступить ли? Но не успела она принять окончательное решение, как Рут уже махнула на нее рукой.

– Поступай как знаешь, – сказала ее подруга и прошла в ванную. Слышно было, как она заперла за собой дверь.

– Всего доброго, миссис Эббот, очень приятно было с вами познакомиться, – сказал ей мексиканец и легкими шагами спустился по лестнице.

А когда следом и Рут, ни слова не сказав, спустилась в кухню и прикрыла за собой нижнюю дверь, Салли с горестным выражением на лице села на край кровати и так сидела, ломая пальцы и страдая от сознания своей вины, и от несправедливого к себе отношения, и от горькой, горькой обиды. Она снова и снова спрашивала себя: что же, собственно, случилось? Что она такого сделала? Она могла бы легко догадаться – хотя и не догадалась, – что ее брат нарочно оскорбил патера. Это бы ее не удивило. Но у нее в голове беспорядочно перемешались негодование и сожаление, вполне обоснованные доводы в свою защиту и довольно убедительные, хотя и несправедливые, укоры собственной совести. Этот патер – он же ее не знает, а говорит так гладко, так самоуверенно, – ведь он не знает, сколько они с Горасом сделали в свое время для бедных и угнетенных... Да она до последнего дня, уже трепеща и понимая, что все потеряно, продолжала платить взносы на иностранные миссии. Он не знает, что она всегда с интересом и сочувствием слушала все, что люди рассказывали о трагических событиях в черных церквах, и очень не одобряла проявления расовых предрассудков в Бостоне. И все-таки она чувствовала, что каким-то образом виновата, что, сама не ведая того, жестоко оскорбила, задела в патере Хернандесе человеческое достоинство и полностью заслужила его вражду.