Джон Гарднер - Осенний свет

Она решила встать и проверить. Пол был такой холодный, будто босиком ступаешь по снегу; пришлось, хоть и не терпелось подбежать к двери, все-таки задержаться немного и сначала надеть шлепанцы, а уж заодно и серую вязаную кофту. Слышно было, как внизу зазвонил телефон. Салли подошла к двери, повернула ручку: нет, заперто. «Вот осел старый!» – вслух сказала она. Телефон продолжал звонить. Он небось во дворе где-нибудь яйца собирает, чистит коровник, кормит свиней и лошадей, или что там ему сейчас полагается делать. Ну что ж, подумала она, пусть звонят, она тут бессильна – она сидит под замком у себя в спальне, как бедная сумасшедшая старушка из какого-то романа. И пошла к двери на чердак, чтобы принести себе еще яблок. По дороге она ощутила запах из-под умывальника, куда задвинула утром полное судно. Надо бы как-то его вылить, подумала она, нахмурив брови. Может быть, на чердаке найдется старое ведро. Обдумывая эту проблему, она стояла у окна, выходящего на передний двор, за которым шла дорога, и вдруг, почти бессознательно, приняла самое простое решение: подняла раму, сморщив нос, поднесла судно к окну и вывернула его содержимое на кусты у стены. И уж после этого пошла за яблоками.

Когда Джеймс собрал яйца, напоил скотину и вернулся в дом, телефон надрывался. Он, пожалуй, догадывался, кто это звонит. Снял трубку, бодро произнес:

– Алё?

– Здравствуй, па. Это Джинни.

– Я так и думал, что это ты, Джинни.

– Вот позвонила узнать, как у вас там дела.

– Я так и думал, что ты позвонишь узнать.

Он представил себе, как она хмурит брови.

– Ну? – спросила она.

– Что – ну?

– Как у вас дела?

– Да прекрасно. Все в полном порядке. А у вас как?

Она спросила:

– Как тетя Салли?

– Тетя Салли? Жива вроде.

Последовало молчание.

– И как же прикажешь тебя понимать?

– Дело в том, что она не вставала сегодня. Осталась у себя спать.

– Совсем не вставала?

– Вроде бы нет. Я, понятно, под дверью не подслушивал.

– И ничего не ела?

Старик наклонил узкую старую голову и прищурился на палые листья, осыпавшие газон.

– Папа!

– Нет. Вот тут могу определенно сказать: не ела.

Он представил себе, как дочь озабоченно хмурится, может быть, достает сигарету. Наконец, наверно сделав затяжку, она сказала:

– Не может быть! Так ни разу и не выходила из комнаты?

– Ни разу. – Он кивнул, по-прежнему разглядывая листья. – Это определенно могу сказать.

– Папа, – сказала она. – Ты забил дверь гвоздями!

Он покачал головой.

– Вовсе нет. Достал второй ключ.

Оба молчали. Потом она проговорила:

– Я сейчас приеду.

– Не надо, Джинни, слышишь? Занимайся своими делами. Я ей с утра открыл дверь, а она не пожелала выходить. За целый день по дому палец о палец не ударила, даже завтрак не изволила приготовить. Что я должен был делать по такому случаю? Она воображает, будто может поселиться у меня, жить на мои средства и ничего не делать, только отравлять мой дом своим мерзопакостным телевизором и портить воздух безмозглой болтовней...

– Ты только подожди, больше ничего не делай, – сказала Джинни. – Я сейчас буду.

И повесила трубку. Джеймс Пейдж тоже повесил трубку, не поддаваясь укорам совести, хотя было очевидно, что теперь ему попадет. Все равно, правда на его стороне. Он добрых шестьдесят лет работал от зари и затемно, налоги платил, хозяйство содержал в порядке, и тут на тебе, является она, будто иммигрантка какая, влезла на все готовое и еще кричит про свои права...

В одной миле вниз по склону Сэмюель Фрост в это время тоже повесил телефонную трубку.

– Чему это ты улыбаешься? – спросила его жена Эллен. Сама она тоже улыбалась, так как хорошее настроение Сэма Фроста было заразительно. Он был лысый, только понизу – жидкая бахромка седых, а некогда рыжих волос, и толстый, но сбит крепко, как древесный ствол.

– Ты ведь меня знаешь, я сплетничать не стану, – ответил он, ухмыляясь во весь рот. Его так и распирало поделиться новостью.

– Глупости, – сказала жена. – Разговаривают по общему проводу, должны думать, что говорят.

– Может, и так, – согласился муж, посмеиваясь и держась за свой большой живот. – Только нечего особенно-то и рассказывать. Ежели Джеймс Пейдж запер сестрицу в спальне, значит, имел на то веские основания.

– Ну да? Ей-богу? – только и сказала она, недоверчиво и восторженно тараща глаза.

– Может, и нет. Может, я ослышался.

Она еще мгновение, потрясенная, смотрела на него выпученными глазами, а потом оба расхохотались так, что слезы из глаз.