Джон Гарднер - Осенний свет

Он поднял руки: внимание!

– Вот что, – сказал он. – Надо сматываться. Мы вляпались. Темный здесь, он привез сюда старикашку. Он агент Федерального бюро.

Все посмотрели на него.

– Не агент, – сказал индеец.

– Агент, говорю вам. Как это нам раньше никому в голову не пришло? Он нас все время морочил, капал нам в уши про это свое безошибочное шестое чувство...

– Зачем? – спросил индеец.

– А кто его знает. Душу федерального агента разве поймешь?

– Интриги, наверно, – предположил Питер Вагнер. – Внутренние свары какие-нибудь.

– Не агент, – сказал индеец. Он сложил руки на груди, как индеец в кинофильме. – Берем товар.

Сантисилья на минуту вспыхнул злобой, но тут же рассмеялся. В голове у него что-то хрустнуло. Да что там, все равно уже поздно. Ох уж этот Темный!

– Может, он агент, может, нет, – сказал мистер Ангел, – но бросить столько товару...

– Мы бы раз-два – и загрузились, – сказал мистер Нуль.

Сантисилья молитвенно протянул к ним руки ладонями вверх, но сразу рассмеялся снова. Теперь уже все равно.

– Пожалуйста. – Он пожал плечами. – Давайте грузиться.

Остальные двинулись было к гроту, но остановились. Танцор размахивал автоматом.

– Нет! – орал он. – Сначала суд! Капитан Кулак прострелил мне ногу. А возмездие?

– Эй, ты, успокойся, – сказал Сантисилья. – С этим покончено.

Он презрительно улыбнулся, сделал один шаг и тут же, вскрикнув, отскочил обратно. Прямо перед ним пули раздробили камень.

– Сейчас мы устроим суд. Решено и подписано, – сказал Танцор.

Все глаза были устремлены на него.

Мексиканцы скребли в затылках и улыбались. Чужие обычаи сразу не разберешь. Все молчали.

Наконец Питер Вагнер со вздохом спросил:

– Чего ты, Танцор? К чему мелочиться? А вдруг Лютер прав? Вдруг охранники уже на пути сюда?

Танцор топнул ногой:

– Ополоумел ты, что ли? Темный – благородной души человек, краса и гордость своего народа. Вечно вы, падлы, стараетесь подорвать у молодежи веру в ее героев и идеалы.

– Ну ладно, – рассудительно сказал Питер Вагнер. – Но ведь суд можно устроить и позже, когда будем в безопасности.

– Безопасность – это для цуциков! – отрезал Танцор.

– Какая разница, – сказал Сантисилья. – Так или иначе, все кончено, кроме пальбы.

Танцор свирепо затряс головой, будто комаров отгонял.

– Предлагаю всем приготовиться к началу судоговорения!

– Под носом у охранников? – спросил Питер Вагнер.

– Сказано вам, к эдакой матери, что не будет никаких охранников! – завопил Танцор. – Федеральное бюро по борьбе с наркотиками – это мифический зверь. Еще одно слово про него, и я расстреляю тебя за оскорбление суда!

Джейн тронула его за локоть:

– А правда, ну зачем тебе это сейчас затевать?

– Надо, – ответил Танцор. – Надо, и все. Мы должны расследовать.

Все оглянулись на капитана Кулака, связанного, с кляпом во рту. Джейн невинно спросила:

– Что расследовать-то?

– Ты что, чокнутая, а? – Танцор повернулся к ней вместе с дулом автомата. – Ну что расследуют, когда судят, не знаешь, что ли? Расследуют, виновный или не виновный. Мы этого старого пачкуна, к его матери, судить будем, узнаем, виновный он или нет. А ты как думала, к твоей матери?

– Парень, – сказал Сантисилья, улыбаясь небу, – что такое вина? Или ты никого не убивал?

Но Танцор не слышал.

– Эй, Алкахест! – заорал он и ткнул старикашку в грудь дулом автомата. – Очнитесь! Сейчас мы займемся правосудием.

Доктор продолжал пребывать в алкогольно-наркотическом забытьи и только пробормотал сквозь сон:

– Вот забава-то для Сынов Свободы!

– Оставь его, – сказал Сантисилья. – Он обалдел. Ему сейчас не прочухаться.

– А я говорю, пусть очнется! – не унимался Танцор. Он наклонился над Алкахестом и крикнул ему прямо в ухо: – Просыпайтесь! Да глядите веселей, не то башку вашу червивую вмиг прострелю! Какого черта вы тут расселись и пренебрегаете своими общественными обязанностями? – Он держал дуло автомата в трех дюймах от Алкахестова носа. Доктор Алкахест открыл сначала один глаз, потом второй и ощерился от уха до уха.

– Вы хотите меня убить? – кокетливо спросил он.

Сантисилья сказал Танцору:

– Если тебе пришла охота убить капитана, взял бы да и пристрелил его.

Алкахест делал титанические усилия, чтобы не закрыть глаза. Коль скоро ему предстояло расстаться с жизнью, важно не упустить этих ощущений, успеть все прочувствовать, испытать боль. Это его неотъемлемое право. Он тряс головой, отчаянно моргал и вращал полузакрытыми глазами, не переставая широко щериться.