Джон Гарднер - Осенний свет

«Так», – сказал отец. «Это трутень», – начал было Ричард и замолчал. Она видела его перед собой, как сейчас: долговязый, нескладный двенадцатилетний мальчик волосы золотятся на солнце, лицо багровое от досады и стыда – его еще не ударили, а он уже плачет. Все ее детство отец, кажется, бил его чуть не каждый день. «Виселица по нем плачет», – говорил отец и пускал в ход ремень, или палку, или молочный шланг. Она теперь знала, что так злило отца в Ричарде. Он был робок – в точности как и сам отец в детстве, по словам тетки Салли: боялся коров, лошадей, даже петухов; боялся незнакомых людей; боялся холода и грома; боялся духов и кошмаров; боялся в первую голову, что кто-нибудь из них умрет или что отец помешается, как один их сосед, и перестреляет их всех из ружья. Может быть, если бы отец это понял...

Но у брата было удивительное чувство юмора, даже по отношению к себе. Он знал, что он трус, и обращал это в шутку. Если он вздрагивал из-за чего-нибудь, то уж прямо чуть не подпрыгивал и всем лицом выражал комический ужас, так что и не поймешь, вправду ли он испугался или валяет дурака; а когда просил у матери ключи от машины – у их доброй, ласковой матери, которую даже мыши не боялись, – то весь съеживался и прятал голову, будто от страха, что она его сейчас ударит, и она смеялась и ловила его руки. Один раз он нарядился в ужасный маскарадный костюм: нацепил бороду и длинные седые волосы – белый лошадиный хвост, надел долгополое черное пальто, в котором ходил дядя Айра, безумный брат отца, а в руках – топор, вымазанный красной краской. И когда перед маскарадом зашел показаться матери и увидел себя в зеркале, то сам прямо вздрогнул. Даже отец и тот все-таки ему улыбнулся, но сказал только одно: «Смотри не забудь потом вычистить топор!» Потрясающий человек ее отец! Рассказать – не поверят. А ведь все это не со зла. Что бы там ни думали дядя Горас и тетя Салли, но мама-то понимала правду: «Он любит этого мальчика больше жизни. Оттого так и бесится».

Джинни посмотрела на часы. Где все-таки он так долго пропадает?

– Ну, Джинни, – сказал у нее за спиной доктор Фелпс, – нам, пожалуй, пора сматывать удочки.

Джинни, вздохнув, потянулась за полотенцем и вытерла руки.

Когда Эд Томас собрался наверх, в ванную, все уже дружно спускались по лестнице ему навстречу, и ему пришлось посторониться. У Саллиной двери стоял Льюис Хикс и соскребал старую краску.

– А-а, Льюис, – сказал Эд, – ты что же не спустился с остальными? – Он ткнул через плечо обрубком большого пальца. – Эдак ты всю вечеринку пропустишь, приятель. Теперь уже гости скоро расходиться начнут, это я тебе точно могу сказать. Ступай повеселись, пока не поздно.

– Да мне вот тут нужно с дверьми управиться, – ответил Льюис, минуту поразмыслив. – Гости – не гости, а уж раз приехал, так не хочется бросать на полдороге.

– Вот это разговор, друг! – похвалил Эд Томас и рассмеялся. – Скажи-ка, а что у вас тут было? – Он опять ткнул через плечо обрубком большого пальца.

– Толковали про женщин и обезьян.

– Шутили, стало быть? – спросил Эд, сощурившись и приоткрыв рот.

– Да нет, – не прекращая работы, отозвался Льюис.

Эд Томас наклонил голову, прищелкнул языком.

– Про женщин и обезьян, – повторил он. – Надо же. Он вошел в ванную и, пока мочился, чувствуя, как в груди становится пусто и звонко, будто от страха, и боль, примериваясь, выглядывает наружу февральским хорьком, о чем-то крепко задумался. Потом застегнул брюки, вымыл руки и лицо, оглядел себя в овальном зеркале – на линялой рабочей рубахе, как всегда, не хватает пуговиц, послетали, и верхняя и нижняя, под нажимом могучего брюха, но все равно он парень хоть куда, как говорит его жена Рут (волосы белее сахара, щеки и нос багровые), – и вышел обратно в коридор.

– Ей-богу, Льюис, ты работник, каких мало!

– Благодарю вас, мистер Томас, – ответил Льюис. – Я всегда стараюсь как могу.

– Вот именно. Я и заметил. В наши дни хорошего работника поди сыщи.

Льюис кивнул, обчищая скребок от налипших хлопьев старой краски:

– Это верно. Поневоле задумаешься: почему так? Гордости, что ли, у людей больше нету?

– Ни малейшей гордости. Позор, да и только. – Валлиец запрокинул голову и, сцепив под брюхом пальцы, поинтересовался: – Эта стена у дома Пег Эллис, что возле церкви в Старом Беннингтоне, – твоя работа?

– Да, я клал. Нынче летом, – ответил Льюис. И добавил, извиняясь: – По книжке пришлось работать. Каменная кладка для меня дело непривычное.