Кормилицын Валерий - Излом

Скорее в себе. И отчасти в Боге.

Но совсем без Бога нельзя. Без Бога человек пуст, как само небытие. И Бог без человека тоже.

Он закрыл глаза и замер.

Подумав, что старик уснул, я осторожно поднялся с табурета.

Он тут же очнулся и тоже медленно встал с кровати.

Прости, – как‑то беззащитно произнёс и глубоко вздохнул. – Хочу понять и не могу… – виновато улыбнулся. – Попей ещё чаю, – ему не хотелось расставаться со мной.

— Не могу, спасибо. Товарищи ждут, – отказался я, втискивая ноги в сапоги. – Людям внушили, что загробной жизни нет и никто и ни за что их не накажет. Делай в этой жизни всё, что хочешь, – другой не будет.

Дед, затаив в бороде усмешку, молча покивал головой. Самое удивительное – палец не болел и опухоль спадала.

— Спасибо вам.

— Заходи ещё, – он вышел меня проводить.

— Конечно. Обязательно зайду, – не смог отказать ему.

В общежитии никого не было. Посмотрел на часы – начало второго. «Наверное, в столовой сидят», – с неохотой пошёл обедать. Есть не хотелось – умял в гостях целую банку варенья.

— О–о-о! Инвалид! – на всю столовую заорал Пашка. Он стоял рядом со своей «крошкой». – Садись, обед на столе уже.

Двойняшки принялись рассказывать о первом рабочем дне. Оказывается, они занимались столярными работами – пилили, строгали, сбивали стойла для телят.

— А я к одному деду лечиться ходил… Вот! – показал принимающий нормальный вид палец. – Не пойму, то ли это цыплята, то ли свинина, – подцепил вилкой тонюсенькую косточку.

— Молочными поросятами кормят! – хвалились двойняшки, оглядываясь на Пашку.

Он с нами не ел – не мог расстаться с поварихой.

— Чем, интересно, она его потчует? – пили безвкусный чай Лёлик с Болеком.

Было видно, что не наелись.

— Мужики–и! – заорал Заев, будто мы находились метрах в двустах от него. – Идите сюда, дело есть.

Вытирая губы, молча подошли.

— Юлечка сегодня вечером и завтра не работает. (Повариха влюбленно глядя на Пашку, улыбалась.) Харч она нам приготовила, унесём давайте.

— Харч дадут! – обалдели двойняшки и захлопали в ладоши. – Чего нести?

— Не суетитесь, кабаны в натуре, – напустился на них Пашка, – ты кастрюлю с мясом возьми, – командовал он, – а ты картошку, – протянул другому газетный свёрток. – Серый, значит, три буханки хлеба возьмёт. Донесёшь?..

Улыбнувшись, кивнул головой.

– …А я посуду, чайник, вилки–ложки, – вытолкал Лёлика с Болеком, что‑то слишком весело заболтавшихся с поварихой.

Дома, сложив богатство на стол, завалились переваривать плохонький обедишко.

— Эх! И нажрёмся вечером! – радовались двойняшки.

— На завтра хоть оставьте, – учил их Пашка, – до понедельника зубы на полку положите.

Заговорив про еду, Лёлик с Болеком не смогли улежать и начали перебирать полученное.

— Мясо хоть и жирное, но кусок порядочный дала, – радовались они. – Пашка, поцелуй её за это. О–о-о! И лука начистила. Десять луковиц. Пять так съедим, пять сварим, – планировали двойняшки. – Пашка, разрешаем не только поцеловать…

Заев хмуро показал им кулак.

Сбегав за водой, начинающие поварята поставили ведёрную кастрюлю на обогреватель.

Для голодного времени суп получился шикарный. Даже избалованный своей подругой Дон Жуан – и тот похвалил.

Лёлик с Болеком были на седьмом небе.

— К чёрту телятник, лучше подсобниками к твоей поварихе пойдём! – галдели они.

Пашка поочерёдно сунул им под нос огромную дулю с прилипшей к большому пальцу хлебной крошкой, торопливо оделся и ушёл.

— Спать домой приходи, – заорали ему вслед.

Я с безразличием йога лежал на кровати. Не успел отзвучать грохот хлопнувшей двери, как она опять открылась.

— Забыл чего‑нибудь? – думая, что это Пашка, спросили юные зубоскалы.

— Ага! – сначала появился наполовину пустой флакон с одеколоном, зажатый в вытянутой грязной руке, потом сизый нос Антона Егоровича, затем он сам, следом резкий запах свинарника, в котором побрызгали одеколоном.

— Фуфайку‑то к дверям брось, – заорали двойняшки, затыкая носы.

— С понедельника это будет самый родной ваш запах, – повернулся я на бок.

— Супчик, супчик, – не обращая на нас внимания, напевал Антон Егорович.

— Хватит топтаться, руки помой, – просили его Лёлик с Болеком.

— Чего их мыть, – икал Лисёнок, – чистые. Побольше наливай, – командовал он.

— Перетопчешься! – жадничали двойняшки.

Никому не предлагая, одеколон выпил самостоятельно, убрав под него порядочную миску супа.