Дэвид Стори - Сэвилл

Как-то утром, когда отец спал наверху, а мать бесшумно начала подметать кухню, она вдруг пошатнулась, рухнула на стул и, схватившись за грудь, привалилась к столу. Колин растерялся от неожиданности: он стоял, не понимая, серьезно это или нет, не зная, что ему делать. Мать все цеплялась за стол, словно пыталась встать, а может быть, и продолжить уборку. Колин окликнул ее, но продолжал стоять у стола, ожидая, не скажет ли она, что он должен делать. Ее лицо исказилось, глаза закатились.

— Папа! — крикнул он. — Папа!

Отец спал наверху.

Он бросился к лестнице, снова закричал и тут же услышал, что мать зовет его почти обычным голосом:

— Мне бы кресло, Колин. — И громче, яснее: — В гостиную, Колин.

Мать прижималась лбом к столу, уронив на него руки, не в силах пошевелиться. Колину вдруг показалось, что она притворяется — что она легко встанет сама, если захочет. Он уже несколько лет почти не прикасался к ней и не помнил, обнимала ли она его хоть когда-нибудь.

Он взял ее под локоть и попытался поднять. Ноги у нее подламывались, руки бессильно свисали по бокам. Он подхватил ее под мышки, повернулся к двери и увидел отца, который в рубашке и подштанниках глядел на них мутными глазами, не понимая, что происходит. Казалось, он сейчас ринется вперед. Потом на его лице появилось недоумение, и, словно проснувшись, он растерянно вошел в кухню, спрашивая мертвым голосом:

— В чем дело, малый? Что случилось?

— Гарри, — сказала мать и еще раз почти крикнула: — Гарри!

— Я здесь, родная, — сказал отец, подхватил ее и резко, почти грубо прижал к себе.

— Она хотела пойти в ту комнату, — сказал Колин. — Прилечь на кушетке.

— Держись за меня, Элин, — сказал отец. — Держись за меня, родная.

Он приподнял ее, протащил через коридор и уложил на кушетку.

— Затопи камин, малый, — сказал он, нагнулся к решетке и добавил, обращаясь не то к нему, не то к самому себе: — Принеси-ка одеяло, надо ее хорошенько укутать.

Колин поднялся наверх и взял одеяло со смятой отцом постели.

Когда он спустился, мать вытянувшись лежала на кушетке, а отец растирал ей ступни. Ее ноги дрожали мелкой дрожью, и он увидел, что руки у нее тоже начинают дрожать. Ее подбородок задергался. Все ее тело сотрясалось.

— Поезжай за доктором. Разыщи его. Скажи, что срочно. — Он закутал мать в одеяло, как будто решил отправиться за доктором сам. — Живее! Бери мой велосипед, — сказал он. Он был без носков, рубашка расстегнута.

Ричард, который играл на кухне, тихонько пробрался в комнату и теперь стоял, прижавшись к косяку.

— Мам! — позвал он. — Мама! — И всхлипнул.

— Да поезжай же, чего ты ждешь! — сказал отец.

Он поехал к врачу на другой конец поселка.

Когда он вернулся, отец сидел на кухне и пил чай. Растерявшись от удивления, он спросил:

— А мама? Ей лучше?

— Угу. Ей сейчас полегчает. А доктор где? — спросил отец.

— Мне сказали, что он приедет, как только сможет.

— Это когда же? Черт подери, когда доктора нужны, так их не дождешься.

Колин прошел в комнату. Мать тихонько постанывала. Она была без очков. Укрытые одеялом ноги мелко дрожали. Вошел отец, держа в руках чашку.

— Не трогай ее, — сказал он и поставил чашку. Руки у него тряслись.

Он присел сбоку и начал медленно растирать ей ступни, а когда она застонала громче, выпростал из-под одеяла ее руки и принялся тереть их, повторяя испуганно и хрипло, словно тоже постанывал про себя:

— Тебе сейчас полегчает, родная. Сейчас доктор придет. Тебе сейчас полегчает, родная. Надо только потерпеть немножко.

Доктор приехал через час, Колин сидел на кухне с Ричардом. Доктор что-то говорил с шотландским акцентом, потом он услышал бормотание отца, тихие, невнятные ответы матери.

Наконец доктор вышел из комнаты, на ходу завинтил колпачок авторучки и сунул ее в нагрудный карман. Отец проводил его на крыльцо.

Минуту спустя с улицы донесся удаляющийся шум автомобиля.

— Сходи-ка в аптеку, — сказал отец, возвращаясь с листком бумаги в руке.

Когда он вернулся, мать лежала наверху в постели.

— Говорил же я, что она ничего не должна делать, — сказал отец. — Ей нельзя поднимать ничего тяжелого, и вниз нельзя спускаться, пока доктор не осмотрит ее еще раз. Ну, только в туалет. Видишь, что получается, если не выполнять указаний.

Ее припадок напугал отца. И придал ему сил. Он снова сам взялся за домашнюю работу и, не успев войти в дом, начинал выискивать, что еще не сделано: гладил свою одежду, стирал, мыл полы, протирал окна, охотно, старательно, без следа недавнего раздражения. Теперь, когда она не выходила из спальни и доктор навещал ее через день, когда над ними опять нависла угроза больницы, их жизнь снова почти вошла в прежнюю, привычную колею. Теперь отец знал, что от него требуется, и стряпал матери еду, носил наверх подносы, спал на кушетке, насвистывал, когда возился на кухне, и каждый вечер, перед тем как уехать на работу, поднимался в спальню поцеловать мать на прощание.