Лариса Райт - Когда осыпается яблонев цвет

Больше всего на свете Маргарите сейчас хотелось плюнуть на всех и вся, сесть рядом с ученицей, крепко ее обнять и от души поплакать. Но Оля собиралась утонуть в своем горе, и ей необходимо было срочно бросить спасательный круг.

– Я все понимаю, Оленька, – тихо сказала Маргарита, изо всех сил сдерживая подступающие слезы, – но там дети, первоклассники, понимаешь? У них праздник. – Голос стал ровнее и уверенней. – Его нельзя испортить.

Ольга тут же вытерла слезы и схватилась за пудреницу. Вот так. Что бы ни случилось, а учебный процесс должен продолжаться. Это закалка, это опыт, это жизнь. Она отозвалась:

– Я знаю, я просто хотела сказать, что в связи с Ликиной… с Ликиной… – она запнулась, но на этот раз ей удалось справиться с собой, – в связи с этими обстоятельствами все меняется. Пятый берет Ильина, а вам придется подхватить обезглавленный десятый.

– Мне? – Маргарита по-настоящему испугалась.

– Что-то не так, Маргарита Семеновна? – Девочка пытливо смотрела на учительницу заплаканными глазами. – Это ведь неплохой вариант. Вместо семи лет всего два, а там, глядишь, наверху опять какой-нибудь велосипед изобретут.

Маргарита растерянно молчала, а завуч продолжала:

– Здесь ваша кандидатура самая лучшая. Литературу будет у них вести Наташа Мальцева, но у нее свой класс. Физику нагрузку не дашь, он и без того между двумя школами разрывается, ну, не на физрука же детей скидывать.

– Они бы не возражали.

– Я возражаю. Он спортсмен, часто отсутствует. Ну какое тут может быть классное руководство? К тому же он молодой, неженатый мужчина… – Завуч замялась.

– И? – Маргарита всегда требовала от учеников законченной мысли.

– А старшеклассницы – молоденькие девушки.

– Это, Оленька, грязь и гадость, то, что ты сейчас говоришь.

– Да я не про грязь вовсе. Может же любовь случиться, чувства нахлынут, возраст же горячий.

– Так если чувства – это хорошо.

– И за все это хорошее его посадят, а меня снимут. Спасибо, не надо. В общем, Маргарита Семеновна, кроме вас – некому. К тому же треть класса – ваши, да и с остальными вы немного знакомы.

– Да уж, – Маргарита скривилась. У десятого «Б» в школе репутация была сложного и неоднозначного класса. В ее французской группе дети были как раз хорошие, да и отношения с ними сложились правильные, человеческие. Только над этим она работала с пятого класса, а тут сразу взрослых, шестнадцатилетних дают, и делай что хочешь. А что она хочет, со многими уже не сделать. Характер образован, личность сформирована, и перековать мечи на орала в некоторых случаях будет не просто трудно, а невозможно. Но выбора не было.

– Ладно, Оль. Что уж теперь? Решено так решено.

– Спасибо вам огромное.

Маргариту всегда забавляла манера администрации благодарить подчиненных за исполнение своих фактически приказов. Конечно, они звучали как человеческие просьбы, но ведь ни выбора, ни возможности отказаться никто не давал.

– Значит, беру табличку десятого. – Маргарита открыла дверь кабинета и переступила порог.

– Спасибо, – еще раз повторила ученица и добавила: – Интересно, что все в жизни повторяется, правда? Нас-то вы тоже подхватили в десятом.

Последняя фраза камнем ударила в прямую спину Маргариты Семеновны. Она даже почувствовала, как непроизвольно дернулась и покачнулась. Оля сказала без задней мысли, даже, скорее всего, из лучших побуждений. Откуда ей было знать, что своими словами она задела те струны души, которым педагог усиленно приказывала не звучать, и пробудила те воспоминания, которым еще сегодня утром Маргарита повторила троекратное «Нет!».

– Десятый тогда был выпускной. – Больше в ответ завуч не услышала ничего.

30 июля 1965 года

Дорогой дневник № 3!

Ты начинаешься как раз тогда, когда начинается новый этап в моей жизни. Надеюсь, тебе повезет больше, чем твоим старшим братьям, и твоим страницам не придется стыдиться написанных на них глупостей о конфетах, стыренных со шкафа, или о Наташкиной юбке, бант на которой такой огромный, что не может не вызвать зависти. Ну вот, я опять пишу ерунду, хотя от меня давно не прячут сладостей и юбки с бантами я не ношу. Когда же я закончу ходить вокруг да около и скажу наконец о главном? Все, больше не тяну ни буковки! Итак…

Я поступила!!! Да! Да! ДА!!! Я сделала это, хотя никто не верил. Конечно, мама говорила, что все получится, а папа утверждал, что у его дочки «просто не может не получиться». Но я-то слышала, как они шептались на кухне с Левицкими о том, что ужасно расстроены моим выбором. Не в том смысле, что я пошла в педагогический, а в том, что не стала поступать в медицинский. Папа сказал, что он «запасся тысячу и одной возможностью, чтобы нажать на кнопочки, но теперь ему остается только ждать у моря погоды и, возможно, молиться, хотя это и странно звучит для советского человека, а уж для врача тем более». А мама посоветовала ему пристальнее изучить записную книжку. Предположила: