Наталия Вико - Шизофрения

— С этим я не спорю, — Александра упрямо наклонила голову, — вопрос в том, почему мы в кино и на телевидении все время пытаемся подражать и копировать не самое лучшее? Повсюду «эрзац»! Старательно подменяем искренние чувства животными инстинктами и рефлексами, великолепный русский язык — «новоязом». А оболваненные подростки жуют попкорн, запивают колой, смотрят на экран и думают: «Блин! Он — такой же, как я! И говорит также! Значит я — правильный», и уверены, что настоящая дружба — это как в бандитской «Бригаде», а друзья — это братва. Почему развращаем наших девочек, непрерывно показывая и называя «светскими львицами» тех, кого раньше всегда называли… — она помедлила, подбирая слова, — шлюхами и шалавами? Это все умышленно или от собственной пустоты?

— По поводу шлюх и шалав могу вам, сударыня, одно словечко подкинуть, которое моя бабушка покойная еще с дореволюционных времен сохранила. Распутных девок знаете как тогда называли?

— И как же?

— «Горизонталки».

— Спасибо, запомню, — кивнула Александра.

— А по поводу подражания и копирования худшего в наших СМИ скажу так: это — война, которую мы, к сожалению, проигрываем. Потому что играем по чужому плану.

Александра вопросительно посмотрела на него.

— «Война смыслов», — пояснил Максимилиан. — Раз невозможно победить Россию военными средствами и затруднительно подчинить экономическими, особенно при высоких ценах на нефть и газ, главным оружием американцев становится навязывание смыслов в собственной трактовке, то есть, уподобление противника себе.

— Ну, да, есть такой прием нейролингвистического программирования, — согласилась она. — Если хочешь завоевать расположение и доверие собеседника — подстраивайся, повторяя его жесты и слова, становись похожим на него.

— А здесь — ровно наоборот, — продолжил Максимилиан, — не подстройка, а навязывание русскому народу собственных ценностей, модели поведения, символов, жестов, мимики, оборотов речи, внедрения «новояза», как вы верно подметили. И все это, товарищи, посредством средств массовой информации, в том числе, кинематографа как важнейшего из искусств! — последние слова он сказал, слегка картавя, подражая интонациям и жестикуляции вождя мировой революции. К счастью ногами на кресло, как на башню броневика, залезать не стал.

Александра рассмеялась.

— Подстраивается большая часть нашей так называемой властной и денежной элиты, — продолжил Максимилиан, — в неудержимом желании понравиться и выглядеть на Западе своими. На случай бегства.

— Без сомнения, знаки, образы и символы для разных людей могут иметь разное значение и восприниматься ими по-разному, — сказала она и, зябко поежившись, отвернула в сторону сопло воздухопритока. — Для китайца крест — это просто пересечение двух палок, а для христианина символы инь и ян, — всего лишь завитушки на черно-белом фоне. Кстати, не знаете, как правильно: «ян» или «янь»?

— И так и так говорят, — махнул рукой Максимилиан. — Но до тех пор, пока у нас есть общие, одинаково понимаемые и принимаемые смыслы — мы способны к национальной самоидентификации. Пока есть эта идентичность — есть русский народ и армия. Но когда уходят одни смыслы, на их место неизбежно приходят другие, или их приносят извне, как нам в Россию. И тогда происходит подмена на разных уровнях. Возьмите, к примеру, слово «любовь», — посмотрел с лукавинкой в глазах.

— И что же такое любовь? — с интересом взглянула на него Александра. — Неужели сможете дать определение?

— Любовь, это то, о чем я собирался с вами говорить, когда увидел в Шереметьевском ВИПе, и особенно потом, когда оказался здесь — в соседнем кресле, — заулыбался он.

— Насмотрелись в юности фильмов про Эммануэль? — хмыкнула Александра.

— Это вы про ту сцену в самолете? — оживился он. — Так это же не любовь, а секс. Примитивный уровень физического тела, просто похоть.

— Перестаньте, Максимилиан, я серьезно, — нахмурилась она.

— И я серьезно. О подмене смыслов. Американское «to make love» — это что, по вашему «любить»?

Александра промолчала.

— Вот именно — «заниматься любовью», — ответил он сам, — то есть, тра-хать-ся. На животном уровне. Да и в любовь, кстати, они не взлетают, а падают. Вспомните «to fall in love».

— Куда ж денешься от инстинктов тела и играющих гормонов, — примирительно сказала она.

— А брак по расчету разве любовь? — продолжил Максимилиан.

— Нет — не любовь. Договорные отношения, — согласилась она. — Для меня любовь находится в поле романтизма. Там где стихи, романсы и одухотворенность.