Сандро Веронези - Сила прошлого

Сигарета тем временем докурена до конца. Я гашу ее — тоненькую, обжигающую — дрожащими руками, голова в тумане — из-за одной “Капри”! — а во рту — вкус моей первой сигареты, это была “Вирджиния”, которую я стащил из серебряного портсигара в гостиной и в спешке выкурил в гараже, спрятавшись за грудой корзин — тот же горький привкус, то же бешеное сердцебиение и то же жуткое чувство вины, что и сейчас. Было это в 1972-м году, только что случилась бойня на Олимпийских играх в Мюнхене…

“Большой каньон”, вот как называется тот фильм Лоуренса Каздана, название которого я не мог вспомнить, со Стивом Мартином, разговаривающим с человечком с пешеходного светофора. “Большой каньон”. Да нет, вовсе это не он. Ну, конечно, никакой это не “Большой каньон”, это “Безумцы из Беверли Хиллз”, [60] Оригинальное название — "Лос-анджелесская история” (анг. L.A. Story, 1991), режиссер Мик Джексон. и там Стив Мартин разговаривает не со светофором, а с дорожным указателем. Вот, сейчас я все припомнил, это электронный указатель, который сообщает о том, что делается на дорогах, и он внезапно обращается к Стиву Мартину, меняющему колесо, спрашивает, как дела, просит себя обнять, Стив Мартин в недоумении, а тот настаивает, умоляет: “Обними меня” — “Hug me”, и тогда Стив Мартин подходит и обнимает его… Прекрасная сцена, и к тому же трогательная: как я мог все перепутать из-за какой-то дурацкой телевизионной рекламы? И неужели мой организм настолько отравлен, что о каких-то вещах я могу вспомнить, только приняв внутрь некоторое количество никотина…

Нет! Следуя тому, что говорили на курсах, я сейчас должен во что бы то ни стало избегать оправданий. И надо действовать, безотлагательно: избавиться от пачки-искусительницы и выпить как можно больше воды — никотин растворяется в воде, и я как можно быстрее должен вывести его из своего организма. Беру сигареты и иду на кухню. Швыряю их в помойное ведро — швыряю, я бы сказал, с остервенением, — потом открываю холодильник и прикладываюсь к бутылке с минеральной водой. Залпом, не отрываясь, выпиваю больше половины. Останавливаюсь, чтобы перевести дух, потом пью еще и еще, хотя горло сковало спазмом, и пить совершенно не хочется.

Слегка мутится в голове, иду в спальню и вытягиваюсь на постели. Надо расслабиться, надо, чтобы в голове прояснилось. Одна сигарета еще не беда, объясняли мне на курсах, если ты сразу принял меры. Главное, что бы это была только одна сигарета. Впрочем, я знаю, что произойдет, я всему обучен: завтра и в последующие дни, примерно в это же время, меня ждут фатальные импульсы, и они будут гораздо сильнее из-за проявленной сегодня слабости, суметь устоять — жизненно важно. Надо создать соответствующие условия — покинуть то место, где это случилось, и не оставаться одному, когда все это нагрянет. Решено, поеду во Виареджо: собственно, я и так хочу это сделать. Буду продолжать пить воду и как можно чаще ходить в туалет, и когда никотин, который я получил с этой сигаретой, будет полностью выведен из организма, опасность останется позади — иначе говоря, я буду бороться и побеждать день за днем, как это и было на протяжении последних девяти месяцев.

Если же я этого не сделаю, если выкурю хотя бы еще одну сигарету, удвоив количество проклятого никотина в крови, меня ждет долгий период, в течение которого я буду вести жестокую борьбу с самим собой, стараясь выкуривать по одной сигарете в день, потом по две, потом по три, и тешить себя жалкой иллюзией, что в любой момент могу бросить, в то время как, напротив, буду увеличивать и увеличивать число сигарет, неуклонно и неизбежно, потому что мой организм, встретившись со знакомой отравой, продолжит требовать ее во все большем количестве, пока не доберется до привычной ежедневной дозы, и только тогда успокоится. Я начну врать, притворяться, месяцами буду курить тайком, пока, наконец, не буду разоблачен, как мальчишка, потому что мои пальцы, волосы, дыхание все насквозь пропахнет сигаретами. Либо меня застукает на месте преступления Анна — в пижаме, на террасе, когда начнет уже холодать, и я, в довершение всего, еще рискую простудиться: “Джанни! Что ты делаешь?.."

Да, я точно знаю, как должен себя вести, и поступлю именно так, но при этом я снова на кухне — черт побери, как я сюда попал? — и, как нищий, роюсь в мусоре в поисках пачки “Капри-суперлайт” — когда я решил это сделать? — и прикуриваю от кухонной конфорки, голова занята жалкими, но с научной точки зрения неопровержимыми доводами по поводу этих тощих американских трубочек, специально придуманных, чтобы люди меньше курили — одна такая равна половине настоящей сигареты, и это дает мне полное право выкурить две. И снова я курю, курю… Не ощущаю больше никакого сердцебиения, никакого чувства вины, никакого упоения своим преступлением: я вернулся к здравомыслящим рассуждениям заядлого курильщика. Как, черт побери, все так быстро может меняться?