Сандро Веронези - Сила прошлого

— Недавно купил по случаю и еще не успел зарегистрировать, — оправдывается он, хотя я не требую никаких оправданий.

— Ей же всего полгода.

— Я и говорю — повезло.

Тем временем мы выехали на улицу Мальяна, где всегда пробки и всегда непонятно по какой причине.

— Куда мы едем?

— Я думал, во Фреджене. [23] Фреджене — город на море, в устье Тибра, в 38 км от Рима. Там тьма ресторанов.

Он закуривает еще одну сигаретку, и она свисает у него с губы, как у Хэмфри Богарта; [24] Хэмфри Богарт (1899–1957) — американский киноактёр, названный Американским институтом киноискусства лучшим актёром в истории американского кино. выглядит это смешно, настолько она тонкая. Глубоко затягивается, выпускает дым через ноздри, чему сопутствует хрип, пропавший было на какое-то время.

— Послушайте, — говорю я, — в тот вечер на вокзале вы оставили машину с работающим двигателем и под рулем висели провода. Что случилось?

— А-а-а, ее собирались угнать. Заметил в последний момент.

— Вот оно что…

— Да, остановился перекусить, стою у стойки, вдруг вижу открытую дверцу и албанца, ковыряющегося под рулем.

Поглаживает карман брюк.

— Хоть на что-то пригодился.

Значит, вот где он держит пистолет, в кармане.

— Пришлось стрелять?

— Да нет, — отвечает, опять не замечая моего сарказма, — только помахал, он рванул, как заяц. Стрелять? Ну нет, зачем же…

Ухмыляется, сразу видно, что идея не кажется ему такой уж дикой.

— Ну, — говорю я, — пистолет рано или поздно стреляет. В кино это закон.

— В американском… — отвечает он серьезно. — В американском кино. Это они придумали все эти дурацкие правила: нагнетание, неопределенность, “пистолет рано или поздно стреляет”. Но не только американцы делают кино. Например, есть русский фильм, очень хороший, называется “Мир входящему”, [25] “Мир входящему” (1961) — фильм А. Алова и В. Наумова. где пистолет присутствует постоянно, настоящий пистолет, заряженный, его находят двое ребятишек в поле; он все время на экране, ты думаешь: сейчас выстрелит, сейчас что-то случится, а пистолет так и не стреляет.

Прерывается на мгновение, чтобы выкинуть за окно окурок, потом продолжает:

— Что я говорю, это не “Мир входящему”, это “Окраина”, да, точно, “Окраина”. Режиссера точно не помню, кажется… А чего, собственно, я копья ломаю? Вы теперь все на Америку молитесь…

Наверное, я изрек банальность, не спорю, но дело не в этом: кто дал право этому типу поучать меня? И в особенности по части кино?

— Простите, — возражаю, — мне не понятно, что вас не устраивает в американском кино, и кроме того, странно это слышать от вас. Посмотрите на себя: типично американская рубашка, короткие рукава, жесткий воротничок. Кто-нибудь в Италии такие носит? Никто, кроме мормонов, а они, кстати, тоже американцы. А вы ее носите, и вам, готов поспорить, это кажется вполне естественным, вдобавок поверх нее вы надеваете пиджак, и знаете, почему? Потому что в течение сорока лет вы это видели в кино и по телевизору, вот почему. Вы видели, что так одеты голливудские актеры, в фильмах, где есть нагнетание, неопределенность, где “пистолет рано или поздно стреляет”. Видели Тома Эвелла в “Зуде седьмого года”, Роберта Де Ниро в “Бешеном псе и Глории”, Роберта Блейка во всех эпизодах “Баретты”, Майкла Дугласа в “С меня хватит”, Денниса Франца в “Полиции Нью-Йорка”, Бредли Уитфорда в “Идеальном мире”, когда он стреляет — стреляет — в Кевина Костнера (который, напомню вам, был безоружен, потому что его пистолет утопил в колодце ребенок). Эта рубашка — как телефон в кухне или баскетбольная корзина во дворе…

И тут, на половине моей тирады, происходит нечто странное и для меня достаточно унизительное. Больяско вдруг разражается смехом — раскатистым, от души, с всхрипами и свистом в легких, который становится все громче и переходит в приступ кашля. При этом смотрит на меня, потом на дорогу, потом снова на меня и снова на дорогу, я же смотрю на него, молча, оскорбленный и сбитый с толку.

— Извини, — говорит он с одышкой и опять смеется и кашляет.

— Что вас так насмешило, простите?

— Извини, — повторяет он, — я не хотел… И тут же заходится в кашле, надрывном, изматывающем, на его месте я бы обязательно обратил на это внимание. Молча наблюдаю за громким спектаклем, разыгрываемым его дыхательными путями, а он старается справиться с машиной.

— Я высоко ценю твою точку зрения, видишь ли, — возобновляет он разговор, когда буря улеглась, — ты высказал очень интересные наблюдения — кашляет, — не говоря уже о том, с какой непринужденностью перечислил фильмы, актеров и все такое: это, я скажу тебе, впечатляет. — Он снова кашляет, прочищает горло. — Твой отец говорил, что ты крепкий орешек. Но дело в том, что эта рубашка — болгарская, сынок, из Пловдива, чистая синтетика, ни одной натуральной нитки: поднеси к ней спичку и — вжих! — вспыхнет, как бензин.