Сандро Веронези - Сила прошлого

Внезапно, словно в подтверждение этой гипотезы, прямо под террасой кто-то начинает отчаянно сквернословить — голос молодой, срывающийся, так что кажется, будто его обладатель одновременно и неприлично ругается, и рыдает. Я лежу на диванчике, невольно вслушиваясь, потом поднимаюсь и подхожу к перилам, поверх которых, когда малыш Франческо начал ходить, я натянул зеленую садовую сетку метровой высоты, дабы уберечься от повторения истории Коннора Клэптона: [18] Коннор Клэптон — единственный сын известного британского рок-музыканта Эрика Клэптона, погибший в 1991 г. в четырёхлетием возрасте, случайно выпав с 53-го этажа нью-йоркского небоскрёба. сетка портит вид, но без нее мы с Анной не знали бы ни минуты покоя.

Ругательства следуют друг за другом в неизменном порядке: он поминает Богоматерь — Бога — снова Богоматерь, и потом вновь по кругу. В криках слышится бесконечное отчаяние, смесь боли, злости, бешенства, ненависти, муки, потерянности, которые обретают странное равновесие в этом монотонном соло, без крещендо и вариаций. Первое ругательство, второе, третье. Пауза. Первое ругательство, второе, третье. Пауза. И так далее — с монотонностью противоугонной сигнализации.

Естественно, того, кто это производит, мне не видно. Но, кажется, я вычислил место, где он упражняется: это второй этаж соседнего дома: окна настежь, помещение неказистое, серая облупившаяся краска, небольшой балкон, на котором прильнувший к стене жасмин в цвету борется за место под солнцем со швабрами и сушкой для белья что-то среднее между чуланом на свежем воздухе и приветливым уголком, где в такой, как сегодня, вечер можно выкурить сигарету, облокотившись на металлические перила, поглядывая на клочок неба между соседними домами и размышляя о том, почему все в жизни пошло не так. Впрочем, не поручусь, что это тот самый дом. Странно, что не вмешивается никакой другой голос, что было бы естественно, допустим, женщины — умоляющий, или мужчины — угрожающий. Нет, этот тип, вероятно, дома один. И что еще странно — отсутствие какого бы то ни было сопутствующего шума, в общем невольно вырисовывается диковатая картина: парень, который буянит только посредством вокала, только выкрикивая ругательства, но в остальном ведет себя тихо, ничего не крушит и возможно даже не способен передвигаться.

Парень, которого привязали к кровати и оставили одного, между тем как у бедняги в это время началась “ломка” — абстинентный синдром — единственное, что приходит в голову.

Его вопли привлекли внимание, в окнах окружающих домов показались люди, они громко переговариваются — я ретируюсь. Возможно, им известно, кто там ругается и почему, но хотя мне и самому любопытно все это узнать, слушать пересуды не хочется.

Внезапно все стихает, и это, в сущности, еще более загадочно: почему, спрашивается? Что, черт побери, стряслось? Прислушиваюсь еще какое-то время — может, это просто затянувшаяся пауза? Но представление, кажется, действительно закончилось, и единственное, что я слышу — это звонок в дверь. Вхожу в комнату, начинает звонить телефон. Голова у меня больше не кружится, ругань подействовала на меня как ушат холодной воды, но это совпадение двух звонков и вопросы, с ним связанные (кто бы это мог быть? идти к двери или к телефону? который теперь час?), ставят меня в тупик. Мгновение стою, колеблясь, потом, так по-настоящему и не разобравшись, что делать, иду к двери, махнув рукой на телефон. Звонили, если я не ослышался, с лестничной площадки, звонок от ворот звучит немного иначе: поэтому, открывая дверь, ожидаю увидеть соседа, явившегося с какой-нибудь дурацкой просьбой, или желающего обсудить только что прозвучавший концерт, хотя, скорее всего, человеку просто невмоготу сидеть одному в такое первое по-настоящему летнее воскресенье, он и решил: дай-ка зайду…

И тут — вот это да! — мой приятель в рубашке с короткими рукавами.

Вмиг узнаю эту физиономию состарившегося подростка, а ведь еще недавно мне никак не удавалось ее вспомнить (ясное дело, он улыбается), и в тот же миг сердце у меня обрывается, я столбенею. Телефон тем временем продолжает звонить, пока не включается автоответчик, который разносит по комнате женский голос (не Анны), "… до сих пор еще не вернулся”, говорит голос, “… или отправился ужинать в ресторан”.

— Сумка, — говорит тип. — Я принес тебе сумку.

Я по-прежнему в столбняке. Странное, однако, ощущение: все вижу, все воспринимаю (больше того, кажется, что в этом состоянии все воспринимается гораздо острее), но не могу сдвинуться ни на миллиметр, не могу выдавить из себя ни звука, любая попытка что-то сделать обрывается, даже не начавшись, до чего же мне плохо. Не могу сказать, что для меня это ощущение новое, что-то подобное испытываешь в кошмарах, но наяву все оказывается гораздо хуже. С трудом перевожу взгляд на его руки, в которых и впрямь моя коричневая кожаная сумка: она самая, я бросил ее во внедорожнике со всем содержимым — компьютером и что там еще было.