Дина Рубина - Озябшие странники

Я приподняла подол юбки и, отгребая ногами длинные кудри водорослей, вошла в воду по колени, напрягая икры и ощущая это упругое, почти интимное оглаживание…

Вдруг в воде кто-то клюнул меня в икру. Я вздрогнула, дернула ногой, наклонилась и всмотрелась в воду. Табунок юрких маленьких рыб окружил мои ноги, и то одна, то другая нападали со всех сторон, довольно чувствительно поклевывая икры. Вот! Вот еще! Вот! Ах! Черт!

Я громко засмеялась…

Две немолодые женщины в открытых купальниках, из которых оладьями вываливались пережаренные животы и груди, выразительно переглянулись, приподнявшись на своих лежаках…

Отважные рыбки нападали все настойчивей, я отбрыкивалась, лягала их, они уворачивались, я вскрикивала в голос, хохотала… Наконец в отместку отпустила подол юбки, который заколыхался в воде вокруг моих ног тяжелым занавесом. Влажный соленый воздух, пропитанный морскими брызгами, вливался в меня щедрыми глотками, белый диск внутри палящего шара сползал по небу к необъятному водопою, выкатив от горизонта по водной глади дорожку, вспухающую пузырями света. Три яхты — две с белым, одна с желтым парусом — парили между стихиями невесомо, как стрекозы.

У берега плескалась пожилая женщина в панамке. И вокруг нее кругами стелилась черная собака, такая огромная, что спина ее, а главное, длинный лохматый хвост в воде казались отдельным от небольшой головы телом, принадлежащим какому-нибудь Минотавру из античного мифа. Мощными кругами собака носилась вокруг женщины, выталкивая, выгоняя ее на берег, вероятно беспокоясь за хозяйку. А та заливалась смехом и кричала:

— Тино-о-к, перестань, Тинок! Ну дай же поплавать!

На берегу двое юношей, один постарше, другой совсем юнец, тонкий и ломкий, как резная африканская фигурка из дерева, укладывали снасти на лодке, похожей скорее на плот. Вдвоем они столкнули ее в воду. Один встал на корме с длинным двухлопастным веслом, другой — по грудь в воде — сначала вел ее между голов и плеч купальщиков, потом взобрался на нос, уселся там по-турецки, и они заскользили в слепящем свете низкого солнца на парящей узкой ладье — черные силуэты в сверкающем золоте воли. Тот, что стоял на корме, отгребал веслом то справа, то слева от борта, поочередно взмахивая то одной, то другой его красной лопастью, словно ткал невидимую сеть, бесконечную водяную пряжу, оплетающую веретено лодки…

И снова море, и три яхты на слепящем небе вдали, и черная собака со своей надоедливой преданностью, и двое рыбаков на лодке — весь этот радостный мир — подкатили мне к горлу таким тяжелым, как мокрый подол, горьким счастьем, такой подвывающей любовью, что я дважды крикнула в даль сильным, долгим голосом в шуме бухающих в песок волн…

…Наконец вышла на берег, крепко отжала подол юбки и медленно, увязая в песке, испещренном перламутровыми ноготками мелких ракушек, побрела к лежаку. Рядом, на соседних, близко сдвинутых, уже не лежали, а сидели и беседовали две женщины, растирая руки и груди каким-то кремом.

Я распростерлась на лежаке, накрыла лицо шляпой и сквозь ее густую черную вязку стала смотреть в небо, пытаясь представить себе первые минуты, те самые первые минуты, когда осиротевшая душа в смятении оглядывается окрест, еще не зная — куда лететь, еще не веря, что не привязана больше к этой земле, к этому морю, этим старым домам и деревьям…

— …Ну и отдайте уже им этот их Восточный Иерусалим, ради бога, — говорила по-русски одна из женщин. — Не понимаю: люди гибнут чуть не каждый день…

— А Миша говорит — им только отдай одно, они тебя самого захотят слопать… мусульмане же… У них же совсем другие ценности. Ты вот пошлешь своего Володьку кого-то взрывать?..

— Свет, разотри мне спину хорошенько, а?..

Сквозь сеточку шляпы я изучала небо, пытаясь различить невидимую дорогу, по которой сейчас отправлялись ввысь души нескольких иерусалимцев…

Мало-помалу мое тело размякло, отяжелело, душа закружилась в медленном хороводе, устремилась ввысь, разогналась…

Наверное, я продремала минут двадцать. Проснулась под ленивый разговор все тех же теток — судя по звукам, они собирались уходить…

— Лен, слышь… — говорила одна, шелестя газетой и пакетами, — а эти старички, ну прям как дети… Один вчера подходит ко мне после ужина и говорит: — Светочка, я совершенно одинок, болен и стар. По мне некому плакать, меня некому жалеть. Я это к тому, — говорит, — что если вам нужно кого-то убить, вы можете располагать мною полностью…