Дина Рубина - Озябшие странники

Я налила в чайник воды и включила его.

— Чем это странная?

— Понимаешь… С одной стороны, очень недурное исполнение. С другой стороны — весьма приблизительные цвета… Как будто художник писал не с картины, а с какой-то случайной репродукции… К тому же она потемнела от времени. Надо бы тому парню за стойкой сказать, чтобы протер холст луковым соком.

— Вот и скажи! — мстительно заметила я. Не владея ни одним языком, мой муж, как все мои близкие, был уверен, что я могу, если захочу, поговорить с любым иностранцем на любую тему…

После вечерней прогулки по городу ужинали в одном из ресторанов на Маркт — большой, веками обжитой площади, уютно обставленной старинными комодами-домами. В головах площади плыла, словно флотилию вела, Ньиве-Керк, усыпальница королевской фамилии. На высоком круглом постаменте перед ней — огромный, сутулый и несуразный, в плаще до пят, — высился над площадью кто-то из первых здешних печатников, какой-то Гуго, выставив вперед острую бронзовую бородку, держа в руках огромный фолиант. Под фонарем блестела бронзовая пряжка на туфле танцевального фасона.

Ресторан, куда мы зашли поужинать, помещался в полуподвале одного из домов. За густыми переплетами окна, буквально на уровне нашего стола, у моего локтя плескалась вода узкого канала, в котором — в свете фонарей — утомленно плавали сонные утки.

Столы были накрыты коврами, как на картинах Вермеера, и тоже продолжались за окном, смутно волнуясь ворсистым ложем в колеблющейся воде.

— А знаешь… — вдруг сказала я, — неохота уезжать отсюда…

На столе перед нами в плошке горела желтая свеча, она тоже отражалась в окне, в плотной воде канала дрожащим теплым огоньком. Вся улочка с запертыми на ночь магазинами, кондитерскими, аптекой казалась от этого обжитой и уютной…

— А как же Брюгге?

— Ну давай раз в жизни поменяем планы…

— Да ты уже завтра заскучаешь! Мы за три часа обошли весь городок… Здесь ни музея, ни…

Он посмотрел на меня, пожал плечами…

— …Как хочешь…

Вернувшись после ужина на площадь, мы наткнулись там на крытые брезентом фуры с включенными огнями. В свете фонарей и фар молодые люди сгружали на землю длинные алюминиевые штанги.

— Что-то завтра здесь будет, — предположила я. — Надо бы в отеле спросить.

Перед сном мы еще заложили крюк подальше… Тихие пустынные набережные, скудное освещение, белые перила мостов — ряд вытянутых шахматных пешек — над тяжело мерцающей водой каналов…

На противоположной стороне улицы мы обратили внимание на спрятанное в маленьком дворе здание совсем не голландской, а скорее греческой архитектуры с треугольным портиком и голубыми — в свете луны — колоннами. Мне вдруг почудились на фронтоне знакомые буквы…

— Смотри, иврит!

— Откуда здесь иврит? Какая-нибудь греческая церковь…

Мы перешли по мосту на противоположный берег канала, и Борис взбежал по ступеням здания к запертым массивным дверям.

— Ты не поверишь! — крикнул он оттуда. — Это синагога. Судя по архитектуре, конец восемнадцатого — начало девятнадцатого…

— А почему бы и нет? Вероятно, до войны здесь была приличная община… как везде в Европе…

…За конторкой в гостинице стояла и писала что-то высокая старуха с суровым лицом, как бы собранным из нескольких стертых плоскостей. Вот уж в ее голландском происхождении сомнений не возникало…

Я поздоровалась, назвала номер комнаты. Она молча сняла с гвоздика ключ и передала мне.

— Госпожа… Мы хотеть… — несколько радостных гримас и обнимающе-пригласительные движения рук. — Циммер-грахтн-хотэл-три-дейс?.. Это — да?

Знакомая оторопь на лице и столь же знакомый как бы щелчок включения смысла.

— Это — да.

— Скажи ей про картину, — подсказывает Борис рядом, — чтобы протерла луковым соком.

— Отстань! — огрызаюсь я.

— Ну почему? Ну что тебе стоит?

— Потому что я не знаю — как по-голландски будет «луковый сок»!

Утром проснулись от богатейшего перезвона колоколов на колокольне Ньиве-Керк. Высокие звуки будто окунались в вязкую воздушную среду и гасли там, как спички гаснут в блюдце с песком. Низкие — тянулись, ползли, утробно выдыхали в небо гуды, как аллегорические щекастые ветра на картинах старых мастеров выдувают брандспойтовые струи воздуха.

Во внутреннем дворике, куда выходило наше окно, стоял холодный пар утреннего тумана…

— …Послушай, что играют, — спросонья пробормотал мой муж. Я прислушалась: вот это да! Колокола вызванивали «Ob-La-Di, Ob-La-Da…» — песенку нашей юности, исполняемую когда-то «битлами»…