Эль Море - Нити Жизни

Все жили своей собственной жизнью, и во мне вдруг все перевернулось, зависть изнутри пнула меня, как ребенок в утробе, но никто даже не заметил.

Всё соединялось с мелькающими за открытыми люками — проспектами и улочками, площадями и парком со скамейками, урнами, магазинами и барами, кофейнями и бассейном, а люди ходили туда и сюда — пары за ручку, мадамы на шпильках, деловые люди очень занятыми.

Я завидую их свободе. Пусть сейчас они все прикованы к своим обязанностям, но вечером, когда рабочая часть жизни будет официально пройдена, все эти людишки вернутся в свою уютную, тепленькую, до обычности, привычную жилплощадь, а я в казенные, постылые хоромы. И не на свой любимый диванчик с пледом, а на пружинистую кровать, где буду думать о насущном. Потому что, когда я в мыслях наедине с собой, я ни на секунду не могу забыть о своих проблемах. Это, как личный геморрой — всегда при тебе. И знаешь, и отделаться не можешь.

Ведь вся моя жизнь представляла собой неравную борьбу со смертью за право жизни. И даже сейчас я подсознательно думаю о том, что случится, когда у меня не хватит сил тянуть эту ношу, и смерть перетащит мой конец каната в свою сторону, я полечу с ней в пустоту? А кто-то там, наверху, просто станет наблюдать, как одна из его «дочерей» будет угасать, в очередной раз, расплачиваясь за своих прародителей. Вот так и становятся капитально циниками. Но это уже мелочи жизни.

Однако я отвлеклась. Мотнула головой, отгоняя наваждение, а автобус уже свернул на улицу, в конце которой располагался спуск в метро.

— Пойду-ка я, пожалуй, — процедила я, про себя додумав: на все четыре стороны, без всяких угрызений.

— Что? — Вид у Алины был огорошенный. Она так и замерла с открытым ртом, выпучив глаза.

— Я выхожу! — сказала я и стала, маневрируя, перетекать к выходу, сквозь живой заслон.

— Че-го? — казалось, она просто не слышала меня.

— Выхожу! — повторила я уже громче.

— Что ты опять удумала?

Я спрыгнула с подножки автобусного трапа на остановке, сестра за мной.

— Что, черт возьми, ты творишь? — выкрикнула она по-русски моей спине. Конспекты из её рук свалились на тротуар. Никто даже не посмотрел на нас.

Я развернулась:

— Я не вернусь, не хочу, устала, — слова исторгались из меня, как вино из бутылки, которую откупорили. Они просто потекли рекой. Меня пробило на откровенность. — Ну же, пойми меня правильно?! — заканчиваю по-английски, словно, это что-то изменит, внесет новый смысл.

Лицо Алины стало потерянным — осунулось, на миг мне показалось, что даже посинело, как будто, она надолго задержала дыхание под водой, и мимолетом забыла вдохнуть или решила этого попросту не делать.

Но мои глаза были непроницаемы, мозг работал на полную катушку, я не намерена была останавливаться, надо было выговориться.

— Прости меня, но я просто не могу вот так претворяться и жить, изображая, что ничего не случилось, мне это не под силу, — я говорила на родном языке, но он казался мне чужеземным. — Рано или поздно, но это случится, и мы не можем этого отрицать. Тогда, какой смысл во всем этом: в таблетках, капельницах, обследованиях? Зачем делать из меня тепличное растение, держа под присмотром врачей? Набивать пестицидами и прятать от всего. Отрицать неизбежность, конечно можно, но это не спасет меня. Я знаю, что меня ждет.

Сестра судорожно качала головой, словно не веря, что всё это я говорю ей и сейчас. Она не принимала моих слов. Она выталкивала их из своих ушных раковин, выбивала из мозговых впадин и, сжимая челюсть, покусывала нижнюю губу.

Я причиняла боль, такое отношение с моей стороны было ей очень непривычно, но наверно, настал именно тот момент, когда ангел, вступая на другой путь, теряет свои крылья. И я была сейчас той самой — падшей.

Тишина. Многозначительная тишина — такая ощутимая и липкая, как смола, кленовым сиропом лилась с неба. В ней вязли машины, люди, животные и даже птицы застывали в ней, как песчинки пыли в струях солнца. Мир замер, все исчезло, и только мы остались на арене жизни — как перед страшным судом.

— Ты себя, вообще, слышишь? — выплевывает она.

Я прекрасно себя слышала. И сама себе внушала чувство отвращения, даже больше, чем когда-либо. Размазня!

— Знаешь, что, — подняв глаза, выдала она: — я уже начинаю думать, что тебе это нравится! Пережевываешь своё состояние, как ириску, ты, что это, специально делаешь? Возвела себя в статус — писаной торбы и носишься, носишься… Знаешь, как это выводит! Ты хоть раз задумывалась, а каково остальным? Папе, маме, мне? Нет же, ты не думала, потому, что если б думала, то поняла, как всем хреново! Ты что, великая мученица? Еще не свихнулась постоянно чудить и делать то, что взбредет в голову. Решила, на тебя всем наплевать, что ли? Да ты для нас — центр мира. Родители не спят по ночам и уже полгода живут на успокоительных. Ну, тебе же невдомек, ты же у нас всем обделенная. Хочешь правду? Я тоже не каменная, у меня есть чувства и эмоции. И все мне это уже поперек горла! Я устала, пресмыкаясь, прыгать на задних лапках, и всё держать в себе, как это делают родители. — Она говорила на английском языке, поэтому люди уже оглядывались в нашу сторону, но мне было плевать. — Я тебя люблю, но я не могу смириться, во что ты превращаешься. — Она сглотнула и тяжело выдохнув, продолжила: — Может ты права и мне никогда не понять твоих чувств. Однако, мне не меньше больно от того, что ты вытворяешь, говоришь и думаешь. Я понимаю все перепады твоего настроения, но стараясь помочь, я почему-то оказываюсь в дураках. Почему все, кто пытается быть полезными, сблизиться и поддержать тебя, сразу зачисляются в статус врагов?!