Елена Блонди - Инга

Но горло болело все сильнее, бумкало сердце. И она покорно взяла неподъемное бревно ручки и стала вписывать новые слова в еще один квадрат, мертво глядя в уже исписанный листок.

Не поднимая головы, мужчина сказал, складывая бумаги в папку:

— Иди пока. В девять утра, если что сказать есть, придешь, скажешь. Насчет увидеться, то вряд ли. В обед увозят.

Она вышла, касаясь рукой двери, потом холодной стены коридора, потом — перил на крыльце. Из темноты возник Мишка, окурок прочертил в темноте красненькую дугу.

— Ну, чо? Ждать, что ли, надо?

Инга молча прошла мимо, влезла на высокую ступеньку кабины и села внутри, пусто глядя в темноту за стеклом. Мишка впрыгнул, покрутил ручку приемника.

— Киевское время четыре часа сорок девять минут, — бархатно сказал диктор, — а теперь мы…

— Поехали, — сказала Инга.

— Чо, не будешь утром-то?

— Нет.

Он искоса посмотрел на ее профиль, полускрытый черными прядями. И молча завел машину. Так же молча ехали вверх, петляя по тихой дороге. Иногда их обгоняли легковушки, провозя громкую музыку в раскрытых окнах. На въезде в поселок Мишка остановился.

— Ты блин хоть расскажи, Михайлова. Я ж вез, чо.

Она послушно и трудно, сглатывая и морщась, пересказала содержание заполненного ложью квадрата. Мишка кивнул.

— Ну, грамотно, да. Думаю, в Оленевке никто его не видал, днем. Вряд ли. Не такой он дурак, чтоб маячить. Думаю, он тока ночью возник, чтоб Ромалэ поймать.

— Миша, замолчи. Я…

Он пожал широкими плечами, но замолчал. Постукал пальцами по меховой обертке руля.

— Домой тебя? Или что, к этому, что ли?

— Нет. Высади. Там вот, на перекрестке.

В свете фар синее платье вспыхнуло и пропало в светлеющей уже темноте. А на другом повороте Мишка резко затормозил, ругаясь, в метре от выскочившего на дорогу Каменева. Тот распахнул дверцу, повис, всматриваясь в глубину салона.

— Где? Привез? Или осталась?

— Та привез.

— Ну, хорошо. Домой подвез? Я туда сейчас.

— Не домой, — медленно сказал Мишка сверху, — не. К скалам пошла. Черт.

Каменев выматерился и исчез за углом забора. Мишка припарковал машину у кустов рядом с домом, слепо смотрящим черными окнами. И спрыгнул, раздумывая, бежать ли следом и куда именно.

Сейчас, в пустом чистом купе, перебирая в памяти события той ночи, Инга краснела, чувствуя, как горят уши. Она все же попыталась ну это — изменившимся лицом. А сама и не помнила, как. Очнулась, слава Богу, не в обмороке на крепких мужских руках, тьфу и тьфу, нет. Очнулась, когда Каменев тряс ее за плечо, потом дернул сильно, и она вдруг ушла с головой под воду, захлебнулась и выскочила, пуская пузыри и испуганно хватаясь за его руки.

— Где? Я что? — голос гулко улетел вверх, к еле видным звездам в неровной каменной рамке.

Держа ее на плаву, Петр прохрипел, тоже плюясь:

— Идиотка! Утопнуть хочешь? А ну! Ныряем!

Она послушно набрала воздуха и нырнула следом, выворачивая в плече схваченную им руку. Проплывая закраину почти неразличимой подводной дыры, крепко приложилась лбом, и когда Петр, хрипя, вытащил ее на скалу, вытерла лицо, размазывая воду, перемешанную с кровью.

Петр тихо и без остановки ругался, ворочаясь рядом. Поодаль, светлея, валялась брошенная Ингой плетеная корзинка.

— А если б поперлась в пещеру? Там же темень сейчас! Свалилась бы в расщелине, застряла. И коньки отбросила. Тоже мне, героиня. На мою голову!

— Домой хочу, — сказала Инга, и губы задрожали, как у ребенка, — к Виве. Я хочу… домой…

— Как я тебя? Темно еще. Ноги переломаем! — крикнул, сидя на крошечной площадке, где когда-то впервые заговорил с ней.

Инга встала, клонясь. Протянула ему дрожащую руку. Тут она знала наизусть, каждый шаг и каждую неровную ступенечку. Медленно взбирались наверх в ленивом сером полумраке раннего утра, и там, после вершины, стали спускаться, уже освещенные редкими фонарями набережной. Выйдя на пляж, Инга кивнула и, прижимая к боку свою кошелку, исчезла в призрачной сутолоке пляжных зонтиков.

— Тьфу ты, — сказал вслед Петр и похромал в номер, снятый для жаркой любви и неторопливых ночных разговоров.

Это было главное, перед Днем Гнева Вивы, который пришел не сразу. Еще долго Вива пыталась вытащить внучку из каменного молчания и одиночества. Покупала вкусности и безделушки. Приносила билеты на новые шоу, рассказывала всякие веселые пустяки. Вздыхая, уходила, с тоской дожидаясь, когда же ее детка посмотрит вокруг настоящими живыми глазами. А не этими мертвыми пуговицами.